– Все вы на крючке уже, все! – злобно захрипел он. – А ты, Полковник, считай, уже из списка живых вычеркнут. Ты самому Ютову поперек горла встал! А он, если что со мной, тебя талибам сольет. Самому Назари. Вот тогда кровью похаркаешь, старый. Что я, ты схему под угрозу поставил! Ты, червяк, решил крепость подточить! Уп…
Соколяк захлебнулся, Кошкин сильно хлопнул его ладонями по ушам. Из носа потекла черная кровь.
– Утомил он, Андреич! Ну прямо чмарит по-черному, чертенок, – молодо воскликнул Вася.
Но Миронов уже не обращал на Соколяка внимания. На дворе густели густые сумерки, а у них тут на щербатой фатере парадокс получался. Просто-таки выходил. «Цугцванг. Цугцванг», – напевал про себя «чеченец», обдумывая положение. Свое лично и, как водится, конечно, общественное. За полвека взрослой, или, по крайней мере, сознательной жизни с ним такое бывало: вот уже вроде бы все фигурки на руках, все белые, тяжелые, со свинцовыми грузиками, спрятанными в махровых брюшках – развивай атаку, загоняй крестового короля в пещеру пешек, выставляй ему неизбежный бесхитростный цуг… Ан нет, последним ходом, ловкой ухмылкой вывернется, отступит, а за спиной у него туры грозят, щерятся тебе в грудь на клетчатых перекрестках, прострелянных сквозняками прямых вертикалей. Шахмат Андреич избегал, силы своей в комбинациях деревянных фигур не чувствовал…
Вот и теперь, уже вытянув было лесочку до самого конца, на крючке оказался он сам. И теперь стоило дернуть сильнее – как прорвется севшая на крохотный якорь аорта. Надо дернуть, вся его судьба кричала, что надо, надо выдернуть этого Большого Ингуша из его небесной механики, надо брать его хулиганов, надо хватать мидовского чинушу, вырывать жабры у боевиков мистического Назари, движущихся через них, через Россию, взрывать благополучную Европу, о которых говорил Курой. Надо было защищать государство. Что он делал много раз, много лет. Но тогда – да, в этом он верил Соколяку, – за это надо платить. Скорее всего, собственной жизнью. Своей, Рафа, Васи. Может быть, Балашова. Насти. О них – о Балашове, но особенно о Насте он вдруг подумал с большой, как коровье сердце, осознанной нежностью. Удивился, что вспомнил именно о ней. Наконец Карим-Курой и его афганцы, его «пограничники», обороняющие Русь. Цуг-цванг. Тогда… тогда, раньше, они могли умереть за Него, кинув свои жизни в розовую копилку со щелкой в Кремле. Но теперь – теперь Его больше нет, а их только он и защитит. И Настю – только он. Потому что он независим. От Него. Не замешан на новой крови. Не ест от пирога. Не ест.
Наверное, каждый человек многократно задумывается о смерти, о своей смерти. Иногда меряют ее, как костюм, иногда проверяют на запах, осторожно бродя кругами, принюхиваясь, или просто так, поражаются мысли о том, что когда-нибудь умрут. Нет, не верно – что вдруг перестанут жить. И что ухнет в никуда созданное за жизнь внутри себя «нечто», осуществляющее связь, ответственное за смысл и осмысляющее ответственность перед тем, что будет «потом». Но не то профессионалы.
Миронов научился думать о смерти прагматически. Заигрывать с ней или дразнить ее, близкую и внимательную даму, не было нужды. Торопить было просто глупо, но ходить к ней в гости – так было бы за что. Просто родина давала все-таки смысл. Родина помогала направлять в русло характер. А теперь? Смысл оказался вне ее, смысл сосредотачивался теперь, скорее, в нем самом, и от него растекался по его стране, по его системе, по его ложе. Смерть пока не пугала – велика была закалка привычки, – но уже настораживала бесперспективностью. И Миронов принял решение идти на переговоры со своим большим старым знакомцем.
Несмотря на то что звонок вышел довольно поздний, а день был насыщен политически важными и даже государственными делами, Ютов еще не спал. Слышно было сносно, куда яснее звучал голос, чем порой в Москве.
– Руслан Русланович? Это Андрей Миронов. Из Москвы. Вы называете меня полковником.
Ютов, казалось, не удивился, что с номера Юрия звонит «чужак».
– Я с вами знаком? Вы у меня не служили.
– Генерал, меня с вами познакомил Юрий Соколяк. Познакомил сегодня, но вы, я думаю, обо мне наслышаны.
– Что привело вас ко мне в столь позднее время, полковник? Я надеюсь, мой бывший подчиненный, давая этот телефон, объяснил вам, что я человек не праздный?
Миронов был удивлен самообладанию собеседника. У него даже шевельнулось сомнение, а не ошибся ли он в своей уверенности. Но отступать было некуда, позади не было даже Москвы.
– Руслан Русланович, я и мои бывшие подчиненные подробно беседовали с вашим бывшим подчиненным. И выяснили, что у нас с вами глубоко пересекающиеся общие интересы возникли. По Швейцарии, по Средней Азии и даже по Европе.
– Мой бывший подчиненный, боюсь, превзошел свою компетенцию. Или у вас, полковник, богатая фантазия. Может быть, общение с друзьями-поэтами так влияет на вас?
