– А я что, по краю? – завопил в истерике блатной Колян. – Это Удав. Он жуть наводил, узоры он расписывал. Я культурно молчуна на базар разводил, без грязи, без кровей всяких.
– Я с вашим работал. Если б не бомжи, я б его распеленал, как младенца. Я и Сокола раскачать могу, он что мне, родной… А ваш – он в несознанке надолго. Колян его, бычара, в два захода ушатывал.
– А что, дельное предложение, – одобрил Раф. – Василий, ты же не против? Такова воля народа. Так и ты, и мы в белых смокингах. Даже камера – и та ими самими проплачена. Якши. Пойдешь, длинный, вторым по делу.
Когда из сортира вернули Соколяка, он твердо знал, что ни за что не выдаст своего патрона. Какие бы менты ни придумали подворотцы. Но, увидев готовящегося к работе Удава, будучи опущенным на стул, где только недавно сидел Логинов, он вспомнил глубокий протяжный крик «журналиста» и вдруг обессилел – кто бы угодно, только не известный ему мучитель Удав. Он не бегал от врага, не боялся ни разведок, ни ночных рейдов по тылам, он пережил многое, Юрий Соколяк, он думал, что готов ко всему. Он ошибся, взял на себя чересчур большое, не потянул. Он готов был искупить вину. Смертью. Но только не пыткой, только не под руками изощренного предателя. И Соколяк выдал Ютова. На повторный вопрос Шарифа: «Кто твой хозяин в Назрани», – он так и ответил: «Руслан Ютов». Ответил и потерял сознание.
– Ну дела, – развел руками Раф, – что только мирное время с нашими мужчинами делает.
Рустам получил приказ Ютова, срочно закончил дела в Душанбе, где толком ничего не вынюхал, и вернулся к швейцарцу Гаспару Картье, так и ожидающему разрешения своей судьбы в чеченском селе неподалеку от ингушской границы. Он высох и оброс редкой, жесткой щетиной, стал щуриться даже в потемках и то и дело бормотал что-то под нос. Понять его бормотание никто из сторожей не мог, они порой раздражались и пинали в шею или в спину, но не сильно – Русик повелел важного этого заложника и девку его держать в целости. Это трудно, очень трудно, держать в целости. Неделю, месяц, а потом два… Замаялись, кто выдержит такое задарма. Но Рустам – Рустам обещал наградить щедро и деньгами, и почестями. Спецоперация как-никак. У русских своя, ну, а у них – своя. А потом, кому охота ссориться с Рустамом из-за сумасшедшего швейцарца и его бесплодной плоскогрудой бабы.
Картье много времени проводил в темноте, и от того у него нарушился сон и возникли страхи. Страхов было три. Первый страх заключался в том, что он боялся утерять время, а потому все время считал секунды: «айн, цвай, драй». Он довел это состояние до такого автоматизма, что мог безболезненно раздумывать о других страхах, продолжая счет и, благодаря этому, оставаясь привязанным к большому мирозданию. Другой его страх был прост, как совет дантиста: он боялся, что его лишат возможности чистить зубы, что отнимут его походную зубную щетку, на ощупь уже такую же редкую, как его борода. Он чистил ей зубы своими утрами и вечерами, часто определяемыми лишь по счету, чистил частенько насухо, когда не давали воды, а почистив тщательно по сочащимся кровью деснам, прятал заветный символ, объединивший порядок со свободой, так же тщательно, как самое дорогое.
Третьим его страхом была Мария. С резким падением зрения внешний мир для Картье решительно сузился: до «них», его конвоиров, и до Марии. Ее он не видел, ее давно, в самом начале, отделили от него, но как зубная щетка чудно объединила его свободу с его необходимостью, так и ощущаемое им близкое существование девушки выросло до размера всей его ответственности и всей его любви. Она стала Всем Своим, и оттого ее имя между цифрами, отбивающими секунды, повторял Гаспар. Боли, смерти он не боялся совсем. Боль он уже пережил и даже не замечал пинков и подзатыльников, а смерть – она была рядом, она присела ему на плечо прирученной вороной-птицей. Так он и бродил с ней на пару, заговаривал Марию, чудак, уже бесплотный, как тень.
Рустам хорошо знал, что ему делать, на то он получил инструкцию. Да и сам был не дурак. «Глупость да трусость в горах не живут», – верно говаривал его лихой дед.
По приезде в село его и его нукеров приняли с почестями. Не принять этих почестей – нанести хозяевам обиду. Но он, глядя на топчущих по кругу пыль в бесконечном воинственном танце стариков со слоистыми, как древесный гриб на сырой березе, лицами, на юношей со злыми угольками глаз, не мог скрыть раздражения – он торопился к Картье.
Когда его отвели наконец к швейцарцу в подпол и осветили того светом ручных фонарей, он удивился:
– Что, Ахмет, и женщина такая, как этот слепой крот? – спросил он у одного из сторожей. – Хорошо ты его сберег.
Молоденький Ахмет провел ладонью перед лицом пленника, потом поднес ее к своему носу.
– Он сошел с ума, Рустам. Сразу сошел с ума. Слабый он, старый. А она в порядке. Хоть жениха подводи к лошадке. Верь мне, Рустам.
– Верь тебе… Я верю, но проверяю. Смотри, Ахмет, если ее до меня тронули…
– Клянусь, Рустам, домом своим клянусь.
