Когда профессор ушел, руководитель Федеральной службы информации не сдержался и выругался: «Arschloch! Verdammt»[10]. Баннинг просто ненавидел сейчас Шефера и всю старую гвардию, от которой так и несло отвратительным, узколобым германским местничеством. Но ничего не поделать – узколобые были специалистами, без них, как без отвертки, нечего было браться за работу. Баннинг вздохнул. Он не чувствовал себя таким же профессионалом в тонких восточных закорючках, как профессор Шефер.
Еврейская жизнь Моисея Штока и трех его спутников оказалась неожиданно насыщенной. Они, как дальние родственники какого-то московского бизнесмена, уехавшего в Израиль, поселились в его хоромах на Спортивной, где им выдали временную прописку – Ютов подготовил поездку добросовестно, как и все, что он старался делать в жизни.
Черный Саат, ставший по паспорту Ариэлем Кохаевым, сразу принялся усердно осваивать столицу. Но, хоть он уже бывал в больших восточных городах – в Каире, в Тегеране, в Дели, Москва испугала его расслабленной силой, как, бывает, волна горячего воздуха, вдруг налетающая, накатывающая на тебя в пустыне. Сильно подействовала на него подземка. Саат ехал в метро и вспоминал о дьявольской машине, грызущей землю, машине, о которой с восторгом рассказывал Карат. Но вырытые, видимо, этим адским кротом норы, ходы под землей, их ровные своды, зубчатые ступеньки, везущие людей прямиком в бездну и возвращающие их из нее, вызывали у него неприязнь. Перед глазами вставали зазубрины, оставшиеся от зданий Кабула, когда-то радостных, дышавших розами и певших птичьими голосами изо всех окон, трупы из глины и камня, воронки от снарядов, долго хранящие черную воду редких дождей. Если бы не большой план Назари и его брата Джудды, Саат взорвал бы этот каменный мешок, не утруждая себя предстоящими хлопотами, связанными с отправлением в Германию. Он бы отомстил цветущей Москве за Кабул.
Профессору, напротив, нравился город его молодости, он все тянул, как ребенок, за руку Саата то в Парк культуры и отдыха, то на ВДНХ, а то и просто в кино. Мухаммед так и не смог понять, зачем талибам понадобилось запрещать кино и телевизор. Истинная религия – это легкость, так говорил Пророк, – чересчур усердный погибнет! Но зато уж в Москве американских фильмов можно было насмотреться вдоволь. Черный Саат сердился, но противиться не стал – простодушный Карат проявил неожиданную солидарность с Профессором и даже упрямство, он тоже желал кино, каруселей и мороженого. «Что ж, наверное, в Германии тоже есть кино, карусели и мороженое. Пусть привыкает», – решил Ариэль-Саат. Времени было в достатке, после встречи с Миловидовым уже в первые дни пребывания в Москве таты сдали документы на выезд в посольство ФРГ, где с помощью человечка, присланного Михаилом Матвеевичем, легко обошли суетливую очередь, не столь пеструю, но все же почти такую, как бывает у них, на Востоке.
– Здесь хлеб дают? – спросил еще Карат, слышавший о том, что в России бедным первым делом раздают хлеб. Это был его первый выезд в город.
– Здесь гражданство дают, отец. Ты по какой? Под бундеса косишь или под Моисея? Дешево заполним, ей-бо! – включился бойкий парень с пачкой анкет, но Карат его не понял.
– Вот Моисей, – указал он на Пустынника и заработал дальше могучими руками, пробивая Саату дорогу за шустрящим в толпе миловидовским человечком, двигающимся сквозь массу людей легко, как парусник под ветром по ровной воде. Вместо паруса он держал над головой некий документ.
– Эй, погоди, – окликнул парень Пустынника, – погоди, своим дешевле выйдет!
Но, увидев строгое лицо обернувшегося к нему Моисея, осекся.
«Вот чухня всегда с этими селянами религиозными», – обобщил он свой опыт общения с евреями и «русскими немцами», прибывающими со всей страны в очередь, и отправился искать новых, более понятливых клиентов.
Моисей первые дни с трудом привыкал спать на высокой кровати и, поначалу, не смыкая глаз ночами, все ходил, скрипя лакированными паркетинами, ощупью пробирался по длинным коридорам, трогал чувствительными ладонями обои с выпуклыми тюльпанчиками. Подолгу смотрел в окно, на силуэт Новодевичьего монастыря. Ему понравился неясный, загадочный образ христианского храма, содержащий в себе и строгость, и чувствительность. Нет, не то, что Моисею захотелось вновь влажных, земных чувств. От них он легко отказался после смерти последнего его сына в боях под Хостом. Напротив, он оставался собран и сух, но ему казалось верным, что это место для вознесения молитвы сочетало оба начала земли.
