– И обнять, – добавил Кречинский.
С приходом «сюрприза» энергичное беспокойное зудение схлынуло с Бобы, и его посетила забавная мысль: им всем – бедолаге Балашову, Логинову этому долговязому, Машеньке – надо создать «стори». Так ее поверни или иначе, но «стори». Из чеченского или афганского конструктора собрать что-нибудь увлекательное, чтобы скучающие субъекты там, на Германщине, расшевелились. Они думают, мозгами шевелят, словами ловкими перекидываются – пуштуны, Каргилы – считают себя творцами. А он, Боба, тем временем из них самих может романчик сотворить.
Вот они, милые, сидят вчетвером – два взрослых мальчика, две взрослые девочки, одна к тому же иностранка. Чем не любовный квадрат? Здорово, треугольник-то устарел давно, сейчас самое меньшее – квадрат. Или ромб. Ну, например, так, по самой простенькой схеме. Балашову, конечно, его Машенька показалась. Дурачок. А тому, видать, немка. Глаз наметанный, старый, матерый волк-то… Значит, если выстраивать по классике, то девочек надобно замкнуть по диагонали. Машенька – втюрится в журналиста с боевым прошлым, немка – в писателя малохольного. А дальше – крути как хочешь. Хочешь – на слезу жми: безутешные страдания, девушка в заложниках, любовь или родина, в конце концов. Но это совок. Или Голливуд, что с точки зрения творческой вечности одно и то же… А хочешь – пусти всех в постель вкруговую. Тема-то с вариациями. Или посложнее зайти, на современный манер: Маша наша мальчиков не любит, ей как раз Брунгильда нравится. Нет, не Брунгильда. Кто у них там поженственней?.. Гретхен. Любовь не знает пола. И потолка. Так. А в заложники герои-любовники попадают вдвоем. Ну и тоже чтоб с гомогенными чувствами… Что остается делать Гретхен на безрыбье? Ясно, что. Все счастливы, хеппи-энд.
А еще есть автор, прямо на перекрестке диагоналей. Он свой романишко о мухах кропает, о нищании души. Своей собственной. Потому что и до Чечни этой, и до жены бывшей ему никакого дела нет. Нет дела, если уж на прямой разговор вышли. До мух-лесбиянок – есть, а до чеченов – нет. Почему? Обездушился? Нет, не в авторе дело, это время такое пошло. Вот тебе и геополитика, мля…
– Геополитика – это рудимент. Это наши примаковцы ей бредят. А в мире уже давно геостратегия. Однолинейных политических притяжений больше нет, – тем временем набирал очки у девушек Логинов.
– Почему? – удивлялась Ута.
– Очевидно. Потому что той же «зеленой» Германии газ необходимо брать в России, информационные технологии – в США, конкуренцию удерживать в Центральной Европе, а беженцев принимать из Косово. Так?
– Так.
– Значит, никакой единой геополитики быть не может.
– Почему? – упрямилась разрумянившаяся немка.
– Да потому. Геополитика предполагает единые, более или менее стабильные геополитические союзы. Устойчивые общие интересы внутри. Соответственно, общая политика по всему спектру. Господи, никогда еще с женщинами не говорил об этом…
– А вы привыкайте, у нас женщины – в политике. В пол-литике, как сказал бы господин Кречинский. Арбатову читали? – кольнула Маша.
– Слышал, да, – не споткнулся об Арбатову Логинов. – Что было раньше? Две системы, биполярный мир, мечта КГБ и прочая такая лабуда. А тут по газу одни союзники выходят, по беженцам – другие, по информационным технологиям – третьи. Сложные связи. Вот как теперь на мир смотрят. Вы это понимаете? – он вспомнил о существовании Балашова, чем привел того в замешательство.
«Надо что-то ответить», – лихорадочно соображал Игорь, пытаясь представить на своем месте спасительного Андрея Андреича. Но тот, на беду, говорил все больше про кристалловскую водку, о геостратегии же и слышать не хотел.
– А с исламом как? Разве нет единых, не дробных интересов у фундаменталистов? – выручила Маша. – Страны ислама пробуют в Чечне силы, но цель их гораздо дальше…
– Девушки, милые, вы это тоже у Арбатовой вычитали? – взмолился Логинов, отчего-то объединив Машу с Утой. – Вы же для западного СМИ трудитесь, а не для «Маяка». Всю Чечню наши генералы, в мундирах да в штатском, сами создали, это им когти подточить понадобилось. То есть поточить. Вот Чечня – типичная геостратегия, потому что по нефти там блоки одни, по исламу, то есть по «террористам», – Логинов выразительно хмыкнул, – по террористам – другие, по правам человека – третьи.
– Но боевики-то от Назари идут? – вставил наконец и Балашов. Назари представлялся ему крючконосым злобным стариком, вроде джинна, пакостящего окружающим из сосуда. – Деньги идут? Иначе на что и чем бы они воевали так долго?
Маша оценила его вмешательство благодарным и что-то обещающим взглядом. Вдруг она наклонилась к Игорю и спросила его:
– Игорь Валентиныч, зачем вам это все? Честно? Вы же другой!
Он, чувствуя близость ее губ у уха, не решился двинуть головой.
– Чем другой?
Она добавила совсем уж странное и отодвинулась от него:
– Боба мне сказал, ты не циник еще, ты хочешь в мир выпорхнуть, смысл вне пошлости найти? Если так, я буду охранять тебя…
Логинов, не обращая внимания на сепаратное действо, развернувшееся на его глазах, продолжал:
