– Не вопрос. Вот этот солист – Аскольд указал пультом на парня с тату на щеке. – Вчерась помер. Или позавчерась, не помню точно. Вот им надо будет дать интервью – побалаболить, значит, что Парис был на самом деле набожным, тихим, в общем, божьим человеком. Даже пил только на пасху и рождество. А я вот буду их вербовать – записаться на курсы актерского мастерства… Нет-нет, ты чего насупился. Я тебя позвал – чтобы ты видел, как разводить надо. У тебя, ведь, судя по всему, не получается…
– Почему?
– Потому что, если бы получилось, ты бы с порога мне уши зажужжал.
– Ну, понимаешь, рабочие парни – они завернутые…
– Завернутый – каждый. Каждый по-своему. Ты с человеком пообщайся, познайся как положено. Потом…
– Аскольд, – чуть не привстав на стуле, воскликнул Артем. – Я и пообщался как положено.
– Ну, и как ты пообщался?
– Ну, я спросил: сколько тебе здесь платят за погрузочно-разгрузочные работы?
– Надо было сказать: за комплектовку товара. Да ладно. Что дальше говорил?
– Дальше – как ты и говорил, хвалил как работягу, ругал работодателей. Говорю: блин, вы тут почти две смены грузите, дня и утра не видите, а зэпэ – бомжи на стеклотаре больше поднимаются!
– Бомжи… – Аскольд разразился смехом. Одним махом осушил тумблер. – Вот про бомжей-то не надо было.
– Почему?
– Сколько лет он уже кладет муку с макарошками?
– Лет пять.
– Ну вот. Лет пять не может найти чего получше – и, получается, нравится ему эта бомжевская зарплата. Понимэ? – по удрученной мине парня Аскольд понял, что тот недоволен собой. Ободряюще толкнул его в плечо: – Да ладно. Первый блин комом. Дальше что говорил?.. Че смотришь как допрашиваемый?
Услышав трель звонка, Аскольд поставил бутылку, из которой вновь собирался плеснуть. Поднес к лицу Темы указательный палец: – Вот сейчас – гляди и всё запоминай. Че не поймешь – спрашивай! Понял?!
– Ага.
Когда атлет ушел, Тема перевел грустный взгляд на сосуд. Недолго посозерцав тумблер, выплеснул его содержимое в раковину. Подошел к окну. С полминуты постоял в раздумье, опершись о подоконник и глядя на раскидистые яблони. Затем, услышав возню в прихожей, лениво оглянулся назад. Слушать и вникать в беседу Аскольда с тремя идиотами в гламурных одеждах совсем не хотелось.
Подождав, пока гости вместе с хозяином войдут в гостиную, Артем вошел вслед за ними. Поздоровался, галантно пожал гостям руки, уселся в кресло, начал листать смартфон.
– Это ваш ученик, Аскольд? – поинтересовался один из музыкантов.
– Это? – Аскольд небрежно махнул на Тему. – Да, ученик. Еще не начавший, но уже подающий надежды. В общем, примите соболезнования, други.
Обменявшись с гостями рукопожатиями, Аскольд указал на диван. Гости галантно запротестовали: – Нет-нет, товарищ кач, мы ненадолго… Вы обещали нам поддержку?.. Да-да, обещали, кажется!?
– Не поддержку. Я обещал вам помочь – чтобы вам реально поверили. Каждому вашему слову. Каждому!
– Да, все знают, что Парис был скандалист. Но никто не знает наших кабинетных разговоров. И никто не знает, какой он был. И какими мы били. Никто ведь не знает… И почему же, вы думаете, нам не поверят?. Да, почему это нам не поверят?!
– Отвечаю, – шумно выдохнув, Аскольд подвел одного из гламурных друзей к трюмо. – Вы, товарищ музыкант, поглядите на себя.
Музыкант непонимающе глянул в зеркало. Потом оглядел свои сапоги с высоченными каблуками и золотистыми пряжками. Непонимающе развел руками: – Что? Шмотки? Да, шмотье легкомысленное. но мы не будем в своей рабочей одежде на серьезной передаче. Мы не путаем, знаете-ли, специальность с жизнью!
– Да нет, шмотки у вас что надо. На лица свои поглядите… У вас будто не солист… У вас будто кот помер, да и то, некий не очень породистый. Нет, это я знаю, что вы любили своего солиста как брата. А в новостях, те, кто на вас будет смотреть, – этого не знают! Нужно поставить немножко речь и мимику… Или вы своего Бориску не любите?.. Вижу, не очень, да?
– Не Бориску!
– Простите, виноват. Париску. Вот, видите как вы его любите. Пойдем к Израйлю Ааронычу.
– Это – еврей…
– Да. Еврей. Многих моих товарищей учил. И, знаете, не жалеют. Вот, смотрели "Бобылку"?
Тема, слушая Аскольда, сдерживался чтобы не прыснуть смехом. Он знал, что у атлета только два знакомых актера. И те – практически таких же габаритов как сам Кононов.
– Бобылка… – самый жесткий из гламурных парней, уже сделав два шага к выходу, вдохновенно застыл на месте. – Это же профешн фильм. Так снимали, итс май гад, в те годы, когда я еще не жил! И это – школа еврея?
– Она самая, – Атлет, изо всех сил подавляя порыв смеха, внешне казался невозмутимым. – Вы понимаете, евреи, если бы не были вообще по жизни артистами, хрен бы выжили у нас в нашей Рашке. Понимаете?
– Хорошо. Но нам ведь до передачи – четыре дня. В субботу вечером съемки.
– Четыре дня. – Аскольд позволил накатившей волне смеха чуточку выплеснуться. – За четыре дня он вас научит на кресте умирать. Ну, естественно, в понарошку. И все поверят.
