То, что Аскольд покрикивает и иногда низко хохмит, – это ладно, это издержки богатой жизни и неуемного темперамента. Но вот то, что он уже вторую неделю не прекращает пользоваться услугами падших женщин, – это уже болезнь! Серьезная болезнь! Мужчине уже за тридцать… Семья, дети, – это дело сугубо личное. Многие в зрелом возрасте только понимают, что на самом деле не хотели бы иметь детей. А некоторые – что вообще не хотели бы иметь даже жен. Но быть в этом возрасте секс-аддиктивным – это ни к чему хорошему не приведет… Или, пожалуй, уже привело к чему-то нехорошему. Да к тому же Аскольд еще и увеличил потребление спиртного.
Каждый день слуга улучал момент, чтобы поглядеть на лицо своего хозяина – и каждый день в глазах и состоянии лица находил признаки или легкой органической болезни, или тяжелой депрессии.
А вчера в гостях у Аскольда был его кино-директор. Как называется точно должность гостя, Вэйж Ванг не знал – потому что хозяин назвал того кино-директором.
После нескольких тостов Аскольд вдруг вскочил с дивана. Нервно походил по комнате. Прописал гостю легкую "двоечку", сказал.
– Слышь, кино-директор, если не найдешь мне завтра хоть какую роль, я тя уволю. У-во-лю! Как понял?
– Понял. – послушно ответил гость. Наполнил тумблеры вином. Выждал небольшую паузу, и начал непринужденный разговор. Ближе к ночи, когда у стола собралось штук десять бутылок, Аскольд грустно курил, откинувшись на спинку дивана. Кино-директор, стараясь казаться не таким уж пьяным, сидел рядом, щелкал смартфоном, напевая под нос: – С сегодняшнего дня прошу считать меня недействительным…
– Не вопрос. – Бурчал Аскольд, попыхивая сигарой. – Кто тебе сказал, что ты ваще действительный!?
– Да-ара-агой Аскольд… И-ик… Николаич… Это ж просто песенка… Песенка. Да.
– У тебя все просто песенки! Не жизнь, а сплошная песня, б…
10
Разрубив полено, Антон Семенович воткнул топор в пенек, окликнул внука, загорающего на надувном матрасе: – Вова… Помочь старому больному деду не хош?
– Антон Семеныч, ты ж сам сказал: не надо…
– Рубить не надо, а вот собрать все в кучу – у тебя-то лучше получится, и быстренько.
Вовчик лениво скатился с матраса, подошел к куче разрубленных поленьев.
– Дед Антон, ты уже все порубил. Прямо как парень.
– А, долго ли умеючи. Ну, поможешь?
– Конечно.
Взяв деревянный обрубок, парень увидел боковым зрением отца. Евгений Антонович вышел из дома, и целенаправленно направился к сыну.
– Клади, клади, сынок, че думаешь!
– Евгеш, – Антон Семенович беспокойно взял сына за руку. – Че ты его с утра линчуешь. Помогает он как надо быть.
– Рубить помог? Нет! – нервно высвободив руку, Беликов подошел к сыну.
Глянув на недовольно-пренебрежительное лицо отца, юный атлет будто снова забыл, что ему делать. Застыл с куском полена.
– Ну, че, опять забыл, что делать?!
– Да нет. Пап, чего ты с утра как зверь, а?
– С утра как зверь, – машинально буркнул отец. – Вот, посмотри на своего деда. Ему, если он не помогал по хозяйству, жрать не давали. А ты – лежишь, загораешь! Когда твой дед семидесяти лет хреначит в поте лица! Ты понимаешь русские слова, олух царя небесного?
– Все я понимаю. Дед сам сказал…
– Что значит, дед сам сказал?! Дед иногда говорит: жить надоело. Значит, что, мочить его надо?!
– Ну, он мне, правда, сам…
– Ну, я понимаю, он те сам сказал! А если он те сам скажет: жить надоело, – будешь его вешать? А, Вова?
– Нет, сынок. – Антон Семенович положил руку на плечо сына. Превозмогая нервозность, заставил себя заискивающе улыбнуться. – Я вованчику приказал: не надо рубить. Он исполнял приказ деда.
– Загорать ты ему тоже приказал?
– Тоже приказал.
Беликов отвел отца в сторонку. С пренебрежением посмотрел на сына, старательно складывающего куски поленьев. Уже безо всякой злости спросил: – Отец, правда, приказал ты ему?
– Женька, что ты его с утреца прессуешь? Ну, правда, как рабовладелец некий
– Па, ты приказал ему? Или нет?
– Приказал.
– Прямо так и приказал: загорай.
– Прямо так и приказал: загорай, пока солнышко. А то потом жалеть будешь.
– Ну ладно. – Беликов собрался уйти, но отец задержал его за рукав футболки.
– Жень, ничего не ладно… Ты скажи, чего ты паренька-то жучишь как собаку тупую?
– Так если он и есть такой – как тупая собака, что с ним делать?
– Прям такой?
– Прям такой… Ты, вижу, так не считаешь?
– Не считаю.
– Прям совсем-совсем?
– Совсем. Учится потихоньку-полегоньку. В спорте тоже успехи.
– Успехи, – раздраженно буркнул Евгений Антонович. – Какой год уже у него успехи! За полтора года – ни разу никакого успеха. Ни разу не взял даже бронзы. Понимаешь, Антон Семеныч, о чем я?
Старик помассировал шею, поправил воротник рубашки, одернул рукава. Решительно замотал головой: – Не понимаю. Совсем-совсем. Ты, дорогой сынок, сына линчуешь за то, что он еще не элитный атлет? А я тебе скажу, дорогой сынок… Не перебивай! Я те скажу, если он будет в элите, я ему даже грабли не доверю. Не понимаешь, вижу? Не понимаешь. А потому не доверю, что это надо быть каким ушлепком – чтобы вливать в себя шприцем всю эту байду, да и еще считать себя человечищем! В мое время…
