— Так вы шалить? Дать им всем ужо по пятнадцати.
Кантонисты повесили головы и замолчали, зная, что значит пятнадцать.
Горнист сыграл — вставать. Обедавшие вскочили. Многие не доели еще кашу и глядели на нее с жадностью. Спели послеобеденную молитву, опять вперемежку с ругательствами начальника.
— Выводить роты! — крикнул он. — Да обыскать хорошенько.
Роты, одна за другой, пошли человек от человека на три шага расстояния; в дверях два солдата ощупывали и обшаривали каждого с головы до ног и нашли куски хлеба: у одного в рукаве шинели, у другого под мышкою, у третьего привязанным за шнурок шинели сзади между сборками, у четвертого под брюками, у пятого за голенищами сапог и т. д. Всех их вывели, одного за другим, на середину. Начальник потребовал розог, и их принесли пучков сто; воров было до пятидесяти человек.
— Раздеться и ложиться всем рядом! — приказал он. — Считать верно, драть хорошенько; в противном случае и дерущих разложу. Всем по полсотне.
Воры растянулись, розги засвистали. Поднялся неимоверный крик, вой и стон на всевозможные голоса.
— Довольно! — крикнул начальник, отсчитав определенную цифру.
Всхлипывая, бросились наказанные из столовой, застегиваясь и оправляясь на бегу.
— Что ты, Ваня, так долго замешкался? — спрашивает Ершов в дверях роты только что вернувшегося Панкова. — Уж не попало ли?
— Пошел к черту! — злостно отвечает Панков.
— Как же это ты вздумал при нем хлеб уводить? — с участием допытывает Ершов.
— Ведь всего-то пол-ломтя и захватил! — говорит, плача, Панков.
— Сам, брат, напросился. Дай же ложку!
— Сам напросился? А вот не дам ложки, да и все тут. Отстань от меня.
— Чай, сам сказал: «Дам», — где же честное-то слово? И туда же еще, земляк прозываешься.
— Уведешь два ломтя хлеба — дам ложку, не уведешь — нет тебе ложки.
— Ежели его не будет в столовой — попытаюсь: без него легче. Дай же ложечки, а то опоздаю.
— Ну хоть ломоть да уведи беспременно. На ложку.
— Можно будет, известно, не прозеваю.
За вторым столом пища была еще хуже; зато начальник уходил иногда домой, молитвой уже не донимали, и кража хлеба производилась несравненно удачнее. Поэтому опытные воры, жертвуя кусочком говядины первого стола, ходили постоянно за второй и выгадывали на хлебе. Укравши несколько кусков, кантонист торжествовал, потому что за кусок хлеба покупались лист бумаги, иголка, две-три костяшки, от двух до пяти ниток, нанимались воду носить, пол подметать, стояли на часах по три часа ночью и прочее и прочее.
Вернулся от обеда и Ершов.
— Ну что, увел? — поспешно спросил Панков.
— Не кричи: опасно! — таинственно отвечает Ершов. — Нешто не видишь, фельдфебель ходит и глаза пучит на всех.
— Полно пустяки городить! Хлеб есть?
— Известно, есть. Два ломтя увел: тебе один и себе один. Идем в умывальню, там отдам.
— Экий ты, Ерш, счастливец какой!
— Есть чему завидовать, нечего сказать! Ломоть хлеба достал, а ложку погубил.
— А я-то разве не ложку дал?
— Обгрызенную-то?
— Все же лучше, чем вовсе без ложки.
Оба торопливо вышли в дверь.
— Иванов, Абрамов, Гашкин и Панков! К фельдфебельской! — крикнул капрал.
У фельдфебельской каморки выстроились человек десять кантонистов.
— И ты, Патрахин, попался, — начал фельдфебель. — Хорошо, что я мигнул служителю и он тебя выпустил, а то ведь больно постегали бы. Зачем ты крал хлеб?
— Да после учения всегда есть хочется, — смело отвечал спрошенный. — Купить что-нибудь поесть — не на что: все деньги истратил, со двора идти за ними еще надо ждать воскресенья, а до тех пор хоть умирай с голода; ну я, Таврило Ефимыч, и украл. Я и начальнику так бы прямо сказал. Что ж, в самом деле, голодом нас морят?
— Когда есть захочешь, приходи к моему камчадалу (лакею) и от моего имени спроси у него хлеба.
— Покорно благодарю-с…
— А часто бывает капитан у твоего папаши (он был незаконнорожденный сын одного значительного в городе барина, который официально покровительствовал ему и вел знакомство не только с ротным, но и
— Очень часто: редкий праздник я их там не вижу-с. В карты играет, вино пьет, ну и разговаривают.
— А обо мне поминает?
— Как же-с, поминает, часто поминает.
— Что ж, ругает али хвалит?
— Хвалит-с, всегда хвалит. Говорит: «Вся рота на вас держится».
— А папаша спрашивает тебя когда про меня?
— Точно так-с.
— Ну и ты меня хвалишь?
— Да-с, хвалю. Он намедни сказал: «Поблагодарю, говорит, полковника за него (то есть за вас), как увижусь с ним, да и посчитаюсь с ним кстати за то, что детей худо кормит».
— Всегда, смотри, хвали меня. Ты ведь молодец. Желаешь быть ефрейтором?
— Никак нет-с, не желаю.
— Отчего?
— Да тяжело: ефрейтору за весь десяток приходится отдуваться, а простому-то кантонисту одному только за себя.
— Десятком другой будет править, а ты станешь значки носить и по роте дежурить. Хочешь?
— Так, пожалуй, согласен.
— Эй, Калинин! Храмова утвердить ефрейтором нельзя: он корявый. Так пусть он правит десятком, а Патрахину нашить значки.
— Нешто это справедливо? — замечает Калинин.
— Ну, молчать! Что велят, то и делай.
