— Ну, брат, врешь. Это я и сам могу. А ты отстой вот остатний час на часах за меня.
— Я и то редкую ночь на часах не стою, редкую ночь меня тридцать раз не разбудят… Я николи не высыпаюсь, позавчера вон… — Слезы градом покатились из глаз несчастного, и он не мог договорить начатой фразы.
— Хнычь не хнычь, а так не отстану! Либо поронцу, либо час отстоять, выбирай любое. Тебе же добра желаю, дурак…
Делать было нечего. Хомутов оделся, взял в руку какую-то тетрадку, вышел на середину, озлобленно плюнул и остановился.
— Экая жизнь-то проклятая! Хоть бы сгинуть, что ли, поскорей; околеть бы, право, а то ведь и погибели никакой Бог не дает. Господи! Пошли мне смерть.
Между тем бывший часовой раздевается и ложится спать, весьма довольный своею бдительностью.
В другом капральстве среди ночи часовой соскучился. Да и как не соскучиться? Все спят, а он ходит тут как дурак. Хочется на ком-нибудь зло сорвать. Подходит он к одному из спящих мальчиков и без нужды будит его:
— Антонов, а Антонов? Это ты грош-то дал, чтоб тебя не будить?
— Я, ну я, — отвечает спрошенный, не открывая глаз. — Не шали, пожалуйста, дай заснуть.
— Спать-то ты себе спи на доброе здоровье. А щук не наловишь?
— Да нет же, нет, отстань ради Христа.
— То-то же, смотри, не обмани, не то обоим попадет.
Часовой отходит на середину.
— Антонов, а Антонов, — снова пристает он к нему несколько минут спустя. — Я ведь грош-то не даром с тебя взял, а чтоб будить, так вставай же, брат, вставай да иди…
— Да отстань ты от меня, не то я, право, закричу.
— Спи себе, спи, любезный, я ведь пошутил.
Часовой отправляется на свое место, Антонов засыпает. Немного погодя часовой снова возле него.
— А не слыхал ли ты, друг, кто из нашего капральства третьего дня калач украл за магазинами?
— А! Чтобы тебя черти побрали да и с калачом-то вместе!
— Ты, брат, не ругайся, потому я ведь только спросил.
— Да уйдешь ли ты, дьявол ты этакий!
— Уйду, сию минуту уйду, только вот что: грош-то ты ведь дал, чтобы тебя не будить. Карасей, смотри, не лови, не то худо будет, право, худо.
И так продолжается до утра…
В четвертом часу утра в одну из комнат роты явился высокий сухопарый офицер, лет 50 на вид. Это был ротный командир капитан Тараканов, накануне дежурный по заведению. По крику его «Вставать!» кантонисты повскакали, оделись; началась суета, беготня.
— По ротному расчету, в три шеренги стройся! — командует Тараканов. — Головы не вешать, груди вперед. Стойка! На-право.
Рота поворачивается.
— На три шага дистанция, тихим учебным шагом в три приема, ра-а-аз, ра-а-аз! Не вертеться: заморю на ноге. Дв-в-ва… тр-р-ри. Тихим шагом мар-рш!
Ряды маршируют, а Тараканов дает такт, хлопая в ладоши и приговаривая:
— Раз-два-три, раз-два-три! Рота моя, слушай меня, раз-два-три. Налево кругом марш! Раз-два-три, рота моя, слушай меня. Стой!.. Во фронт!
Рота выполняет.
— А кто у тебя, Сидоров, ротный командир?
— Господин капитан и кавалер Макар Мироныч Тараканов, ваше благородье.
— Врешь, болван, не Макар, а Макарий, так и в святцах напечатано.
— Виноват, ваше благородье.
— Виноват не виноват, а морду все равно расквашу на память. Титул мой не забывать, — говорит он, отпуская Сидорову оплеуху. — В службе к ответу всегда быть готовым: днем ли, ночью ли что спрошу — одно и то же; служба — дело великое, слышите — великое!
— Слушаем, ваше благородье.
— На-ле-во… Скорым шагом марш!
Рота пошла.
— В но-гу, в ногу, держи такт. Перемени но-гу.
Трое сбились. Произошло смятение, раздался смех.
— Стой, стой, стой!.. Кто смеялся? Шаг вперед.
Никто не трогался с места.
— Четвертый и седьмой ряды второго полувзвода, шаг вперед!
Шесть человек выдвинулись.
— Кто из вас смеялся?
— Никто, ваше благородье.
— Врете: я сам слышал.
— Да теперь, ваше благородье, еще темно: нельзя и разглядеть, кто смеялся, — отвечает рослый кантонист. — Может, кто и во сне, — говорит он, — другие вон еще спят марщируючи…
— Ну ты, значит, и смеялся, коли оправдываешься. Разве не знаешь, что такое фронт? Убью! Молите Бога, — продолжает он, обращаясь ко всей роте, — что я зарок дал не драть: сейчас бы всю роту вздул…
— Фролов! Выдь на середину и расскажи про мой зарок, да так, как я тебя учил. Понимаешь?
— Их благородье в былые времена любили драть, и драть беспощадно, — внятно и отчетливо говорил молодой унтер-офицер. — Лет пять тому назад их благородье изволили заметить на учении у одного кантониста нечищенные сапоги, рассердились и сказали: «Эхма! И у тебя, Фролов, сапоги нечищены — драть!» Фролов просил помиловать его…
— Не дремать, — прервал Тараканов рассказчика. — Ноги!
— Фролов просил помилования, — продолжал рассказчик. «Нет, не в моем духе помиловать, поблажку давать», — изволили ответить их благородье. Фельдфебель тоже стал просить за Фролова. Это вдосталь рассердило их благородье, и они изволили закричать: «Я простить, я простить? В жизни никому не прощу». И тут же, отодравши Фролова…
— Не кашлять, не шевелиться, — перебил Тараканов, — слушать, что говорят. Дальше.
