— Я вам докладываю, что Храмову это обидно, потому за что же и стараться-то, коли старания пропадают даром?
— Замолчи же, а то уши оборву.
— Что ж, рвите: я за правду стою, а вот погляжу, погляжу да и, право, пожалуюсь… Про все до полковника дойдет от казначея…
— Ну черт с тобой! Оставайся со своим Храмовым. Ты, Патра-хин, все равно будешь ефрейтором на этой же неделе в другом капральстве. Ну, а вы, сволочь, перестанете хлеб воровать? — продолжал фельдфебель, относясь к шеренге. — Молите Бога, что Патрахина простил, вперед не попадаться. По местам!
— Слава Богу, что с нами Патрахин попался! — вздохнули попавшиеся в воровстве хлеба, разбегаясь по комнатам.
— А что?
— Да то, что кабы не его «маска» — всех бы перепороли.
Час отдыха. В это время кантонисты починяют платья, чистятся к новому учению, учат уроки, пунктики, артикулы, а кому решительно нечего делать (таких, впрочем, не бывало), те могут, сидя на кроватях задней линии, шепотом разговаривать, дабы не разбудить спящих: правящего и капрала, которые одни только имели право спать после обеда.
В половине второго снова начинается учение, сопровождаемое обычными уборкою, подметаниями, смотрами, щипками, затрещинами и розгами. Тем только и легче, что на это учение редко является начальство, так что истязания оказываются менее жестокими.
В пять часов — новая мука: учение, так сказать, духовное. Молча, с замиранием сердца, усаживаются кантонисты на кроватях задней линии по десяткам. Племяши помещаются возле дядек — с одной стороны, не племяши и не дядьки — с другой, а посередине — виц-ефрейтор и ефрейтор. Кантонисты держат в руках тетрадки, книжки, а кто просто лоскуток бумаги.
— Иванов! — начинает ефрейтор. — Играй сигнал направо.
— Та-та-тра-ди-та-ти! — выигрывает Иванов языком нараспев и бледнеет.
— Про-ва-а-л тебя возь-ми-и! — так же нараспев отвечает ефрейтор. — Разве так? Играй снова!
— Та-та-то, та-та-то!
— Врешь! Долго ли мне с тобой мучиться-то, а? Высунь язык да побольше.
Иванов исполняет, ефрейтор ударяет кулаком ему в подбородок, он прикусывает язык, весь вздрагивает, но не только не кричит, а еще рад, что так дешево отделался; усевшись на свое место и взглянув на соседа, Иванов нервически улыбнулся. Ефрейтор заметил:
— Ты что, уж смеешься? — крикнул он. — Сейчас же на колени и сундук в руки!
Иванов становится в промежутке кровати на коленях, выдвигает из-под кровати сундук с ефрейторскими вещами фунтов в двадцать весу, берет его на руки, поднимает на уровень с головою и держит; но руки дрожат, сам он краснеет, пыхтит от тяжести наказания, а опустить сундук не смеет.
— Федулов! — продолжал между тем ефрейтор. — Кто у тебя бригадный командир?
— Генерал-майор и кавалер Иван Федорович Драконов.
— Молодец.
— Рад стараться, Иван Егорыч.
— Арбузов! Как солдат должен стоять?
— Солдат должен стоять столь плотно, сколь можно, держась всем корпусом вперед, и…
— Зачастил да и думаешь, не пойму? Нет, шалишь. На колени… на кирпич…
— Простите, Иван Егорыч, я, ей-богу, запамятовал.
— Без отговорок!
Вынули из кроватного ящика набитый крупной солью кирпич в тряпке и рассыпали его по полу.
— Засучи штаны.
Арбузов засучил штаны выше колен и стал.
— Теперь я тебе напомню, как солдат должен стоять, — заговорил снова ефрейтор, — солдат должен стоять прямо и непринужденно, имея каблуки вместе столь плотно, сколь можно, и держась корпусом вперед. Слышишь?
— Выучу-с, ей-богу, выучу, Иван Егорыч, только сжальтесь, пожалуйста, страх больно.
— Простите, — подхватил Иванов с сундуком в руках.
— Я уж это слышал «выучу». Постойте-ка, авось тверже запомните. Фельдман! Кто у нас капральный ефрейтор?
— Кантонист Евгений Васильевич Бирков.
— А военный министр?
— Генерал-адъютант, генерал от кавалерии князь Александр Иванович Чернышев.
— Степанов! Вызови знаменщиков вперед.
— Та-ти-ти, та-ти-ти, ти!
— Врешь.
— Нет, не вру.
— Как? Ты еще грубить? На горох на колени!
Подобно кирпичу, рассыпался сухой горох, сохранявшийся специально для наказаний. И Степанов со спокойным, бесстрастным лицом стал на горох, засучив так же штаны, как и Арбузов. Его колени были уж привычны ко всему.
— Петров! Сыграй застрельщикам рассыпаться.
— Та-та-тра-да-та-дам! Та-та, — выпевал Петров.
— Бежать.
— Ти!
— А какой припев к этому сигналу?
— Рассыпьтесь, стрельцы, за камни, за кусты, по два в ряд.
— Фельдфебель идет! — кричат кантонисты.
— Простите, Иван Егорыч, — заголосили стоявшие на коленях, — больше не будем…
— Ну встаньте, да смотри у меня — выучить, а не грубить; а то завтра нарочно продержу на коленях до фельдфебеля, пусть вас отпорет.
Виновные вскочили, убрали все, расправили окоченевшие от боли члены и уселись по своим местам.
— Кто у нас фельдмаршал? — спрашивает фельдфебель, остановившись у одного из десяточных заседаний.
— Генерал-фельдмаршал князь Варшавский, граф Паскевич-Эриванский, — звонко отвечает вопрошаемый, лучший из виц-ефрейторов роты.
— А как его имя?
— Генерал-фельдмаршал князь Варшавский…
— Фамилия?
Молчание.
— Лепекин, как фамилия фельдмаршала? — спрашивает он другого ефрейтора.
— Князь Варшавский.
— Врешь! Все ефрейторы сюда.
