Кафе смерти полностью

Голос Карины. На секунду показалось, что я звоню в прошлое. Точно такой же голос. Ореховый, густой. Только под конец разговора что-то треснуло в нем, когда она повторила: привези ее сама, хорошо? Привези домой. Я повторила еще и еще – домой, домой, домой, домой. Раньше всегда работало, если долго повторять, потеряется весь смысл и останется сухая скорлупа, не слово вовсе, только оболочка. Я представила ее дом, каким помнила.

Все законсервировано в моей памяти, как в кунсткамере, пыльные стеллажи, свет из старых деревянных окон, банки с раствором, в котором плавают младенцы. Банки с раствором, в котором мне восемнадцать, ей семнадцать, летние каникулы после первого курса.

Поезд приехал, и я прошагала мимо свешивающихся с верхних полок пяток, вышла из надышанного вагона в утро. С собой у меня был небольшой рюкзак, купальник, книги, шорты. Меня потряхивало, как от кофе с кока-колой в ночь перед вышматом. Я улыбалась, глупо и широко, от этого начинали дрожать губы, и улыбка, наверное, выходила кривая. Вдохнула – липа. И пыль. Я чувствовала, что теперь я чуть выше, что за эти годы принюхалась к Москве, присвоила ее запахи: бензин, асфальт, свежая выпечка, воротник Славочки, пахнущий мужским, холодным. А всей этой липе я могу только улыбнуться, и Карине, Карины я теперь тоже выше. Я представила, какой она должна меня увидеть. Худой. Новой. Но увидела ее первой, конечно, я.

И все забыла. Москва, джинсы мои и худоба, все растворилось в липе. Она стояла у выхода, ветер, как будто специально, как будто участвуя в постановке, легонько трогал ее волосы, ровно с той силой, с какой нужно, чтобы она выглядела как утро, море, лето. С наших четырнадцати лет прошло четыре года, сейчас думаю, четыре – мелочь, бумажные катышки в кармане после стирки, но тогда это была пропасть, которую никак не перейти. Вот она я – на перроне. И вот она – смотрит вдаль, поднимает руку и поправляет волосы, рука на секунду зависает в воздухе, тонкая, похожа на белую птицу. Значит, все-таки перекинули навесной мостик через нашу пропасть.

И я пошла к ней, стараясь не смотреть вниз.

Это было мое первое лето в роли взрослой, первое путешествие в поезде в одиночестве, первая большая ложь: маме сказала, что Славочка берет нас в экспедицию. Славочке сказала правду, что еду навестить подругу детства. Он повторил за мной: Карина, Карина, Карина. И в этот момент, когда имя оказалось у него во рту, мне вдруг захотелось его оттуда вытащить.

– С тобой все в порядке, Марина? – Он поймал мой взгляд. – Я волнуюсь.

Две секунды его взгляда я выдерживала, но с третьей – а я всегда считала про себя: раз, два, три – с третьей все плыло.

– Я плохо себя чувствовала.

– И на прошлой неделе? – Он усмехнулся. – Марин, ты, может, влюбилась? – Он откинулся на спинку стула.

– Нет, – засмеялась.

– Ну, не хочешь, не говори. – Он потянулся через стол и тронул меня за плечо.

На мне был тонкий сарафан. Когда он вышел из аудитории, я все еще чувствовала на коже тепло от его пальцев.

Первое письмо пришло в марте. Оно не было подписано, в графе от кого – прочерк, но я слишком много видела ее тетрадей, слишком много читала записок, переданных через три парты, с ее первой в левом ряду – на мою третью в правом. (Ее всегда сажали вперед, и она умела это – сидеть с прямой спиной, отвечать не цитатами из учебника, а своими мыслями, в нашу секту Славочка наверняка бы позвал ее с первой минуты знакомства.)

Мне повезло. Когда я заходила домой, мама как раз вскрывала конверт на кухне. Услышав скрип двери, испугалась и кинула его на стол – по крайней мере, я себе представляла именно так. Достроила картинку по ее недовольному узкому лицу, проплывшему из кухни в комнату и бросившему: пляши, Мариша. С той стороны, с которой она начала его открывать, бумага топорщилась лохмотьями, дальше я аккуратно разрезала ножницами.

Воспоминания на бумаге всегда были для меня самыми ценными: дневники, обрывки со строчками песен, билеты в кино, вкладыши из жвачек – и все нужно расправить, положить между страниц, засушить. Бумага якорит воспоминание, с бумаги оно уже не исчезнет, как песок, поднятый ветром.

С того дня я проверяла почтовый ящик сама, каждое утро и каждый вечер. Иногда спускалась днем. В ящике был сломан замок, и открыть его мог любой, кто просто потянет за ручку. Но кому он нужен? Никто ведь не знает, какая в нем теперь драгоценность. Маме сказала, что письмо из программы друзей по переписке: будущие учителя общаются с будущими учителями.

Потом было еще: четыре месяца, семь писем, три ее, четыре моих, последнее – с датой приезда и номером вагона.