— Они разглядели меня и мою охрану, — пояснил колдун. — Чёрная одежда — приметная, и рост у меня подходящий. Но воины Кориуса не видят паланкин императора. Думаю, они решили, что император погиб, а Нордай победил и спускается вниз со своею свитой. Ты же помнишь, Кай, сколько драконьих воинов мы вырезали у перевала? У Нордая была охрана вроде моей.
— Кориус не пошёл за императором, потому что не верил в его победу, — согласился Айнур. — Он сделал ставку на Камая. Был готов подчиниться тебе, княжич, когда ты спустишься с перевала. Но у тебя нет черной одежды и охраны из драконьих воинов.
— То есть в отряде Кориуса бунт? — осенило меня. — Его дюжинные хотят свалить своё бездействие на военачальника и вручить Нордаю его голову в качестве извинений?
— Боюсь, что да, — кивнул Нишай. — Если бы выиграл ты — Кориус стал бы героем. Но внизу решили, что победил Нордай. И голову Кориуса сейчас положат в мешок, чтобы отдать победителю.
— Вот это мы повеселимся сегодня! — ухмыльнулся Майман. — Сейчас они разглядят, что победил не Нордай и зарубят ещё кого-нибудь!
— Им некого больше рубить, — не поддержал шутку Нишай. — Теперь им остаётся надеяться только на милость наследника. Иногда новый наследник приказывает казнить каждого шестого воина, а остальных прощает.
— Ну твою мать! — разозлился я. И крикнул, не увидев рядом нашего предводителя: — Айнур, у нас проблемы с дебилами! Ты где?
— Он разговаривает с Белой Сутью, — пояснил Ичин. — Волки окружили её гору. Что, если они потребуют выдать Дьайачы?
— Час от часу не легче, — нахмурился я. — Но они же видели, что дух волка был на нашей стороне, а значит — он простил эту несчастную Суть.
— Волки простили нам, людям, — покачал головой Ичин. — Мы для них — слабые, они не нападают на слабых.
— А Дыайчи — сильная?
— Да, Кай. Она противопоставила себя всему волчьему племени. Боюсь, что они хотят её крови.
— Крови света? Они же поклоняются солнцу, или я что-то напутал?
— Солнцу, — кивнул Нишай. — Жестокому солнцу, что с стрелами бьёт тех, кто внизу.
— Так или иначе — будем говорить с ними о духах, — кивнул я. — О том, что Дьайачы — не ровня им, чтобы мстить. Она — мать, прародительница разума. Своего рода дух Белой горы.
— Но волки всегда мечтали победить духов, — напомнил Нишай.
— За то и были наказаны, — кивнул я. — А теперь пусть наступит мир. Мир, в котором будут не только свирепые духи зверей, но и женская суть. У волков нет женского божества, а теперь будет. Боги — всегда недобрые, тут — без обид.
— Совсем нет женских божеств? — удивился Ичин.
— А у вас-то их много, что ли? — фыркнул я. — Вот когда в небе я видел лицо женщины? Кто она была?
Шаман уставился на меня с непонимающе.
— В небе? — спросил он.
— Да, над перевалом. Над фигурами волка, медведя и барса.
Ичин покачал головой.
— Не было в небе никакого лица, — подтвердил Майман. — Тебе померещилось, Кай.
Я помолчал, нахмурился.
Как это так? Выходит, призрачных зверей видели все, а женское лицо — я один?
Спросил осторожно:
— Разыгрываете, что ли?
Майман посмотрел на меня с жалостью:
— Какой уж тут розыгрыш. К жене тебе надо, Кай, раз бабы даже на небе мерещатся. Сейчас переговорим с волками, а утром — езжай-ка назад, к своей Шасти? Дело-то молодое.
Я помотал головой:
— Но я видел не Шасти. Женщина была уже в возрасте, зим тридцать пять или сорок, похожа на Майю.
Уловив на лицах воинов недоумение, я пояснил:
— На женщину, что нашла меня на поле боя и выходила. Я думал, что вижу богиню здешних гор, просто они похожи. Есть же у вас богини?
— У женщин есть Умай, что помогает им рожать и убирать детей, — согласился Ичин.
— Убирать? — переспросил я.
— Отнимает, если они слабы для среднего мира. Это дело шаманок, я плохо знаю, как оно у них там происходит. У воинов — свои духи, обряды, у женщин — свои. Наверное, есть у них и Майа.
Ичин говорил так, словно не знал Майю, мать двух своих воинов — Ойгона и Темира. Но деревня-то небольшая…
Майа… Умай…
Лицо в небе было синевато-серым, что я списал тогда на особенности освещения. А идущие по облакам звери были похожи на пульсирующую пуповину, что тянулась от этого странного небесного лика к земле…
— Скажи, Ичин, — спросил я, уже что-то смутно подозревая. — А брат мой Ойгон… Почему именно он заступил дорогу духу медведя? Ведь медведь — самый сильный из духов, он мог развалить горы. Что ему маленький человек, даже не шаман?
— Так и Ичин не шаман, — ухмыльнулся глава волков. — Так, камлает себе. В горах без этого — никуда. А Ойгон — он особенный воин, медведица его выкормила.
То, что здесь каждый немного шаман — я давно уже понял. И видел, как Ичин советовался с Ойгоном. Но медведица? Неужели и такое бывает?
