Перед таким талантищем обычные критерии, которые мы применяли к литературе, просто бледнеют. Например, мы заявляем, что каждый великий романист – непременно мастер лирической прозы. Однако Гарди вовсе не таков. Каждый раз он мучительно нащупывает путь к искомой фразе, используя весь отпущенный ему арсенал мудрости и непреклонной искренности, и часто он ее находит: тогда мы плачем над страницей. Иногда она ему не дается в руки, и тогда он пускает в ход любое подручное средство: местный ли говор, устаревшее выражение, грубое ли слово, книжный оборот – все идет в дело. Это самый трудный литературный стиль со времен Вальтера Скотта: он практически не поддается анализу. На первый взгляд он не лезет ни в какие ворота – настолько он плох, но, если приглядеться, бьет в цель без промаха. Пытаться его разбирать – это все равно что искать очарование в грязной проселочной дороге или в неубранном картофельном поле. Стиль Гарди словно повторяет пейзажи Дорсетшира: описание тянется страница за страницей, как ровная скучная колея миля за милей, а потом вдруг в какой-то момент преображается до неузнаваемости: начинает звучать торжественно и важно, с чеканной поступью латыни, будто вторя округлым линиям окрестных ложбин и холмов… Или взять другое требование, часто предъявляемое к романисту: не выходить за рамки возможного, держаться ближе к действительности. Как быть с этим? Ведь по запутанности и «кровожадности» сюжеты Гарди сравнимы разве что с елизаветинской драмой. И тем не менее мы им верим! Более того, вчитываясь в его, казалось бы, абсолютно неправдоподобные истории (мы, конечно, не говорим о чертовщине, отражающей любовь деревенских жителей ко всему сверхъестественному), мы понимаем вдруг, что они подсказаны тем яростным духом поэзии, что смотрит в самый корень бытия, без больших иллюзий, ибо знает, что никакие попытки истолковать жизнь не сделают ее менее странной, чем она есть на самом деле, и никакие причуды фантазии не смогут объять непредсказуемые повороты существования.
Впрочем, цепляться за мелочи по меньшей мере странно, когда речь идет о целом архитектурном ансамбле уэссекских романов. Ведь не горстку же декоративных деталей оставил нам в наследство Гарди, пусть даже этими деталями являются образ героя, или сцена, или фраза, исполненная глубокого смысла и гармонии. Он завещал нам нечто более масштабное. Уэссекских романов не один и не два – их много. Они занимают огромное пространство; разумеется, они не без изъяна – что-то не получилось, что-то оказалось не с руки мастеру. Но одно несомненно: когда мы охватываем взором весь масштаб им созданного, отдаваясь целиком открывшейся перед нами картине, мы испытываем восторг и глубокое удовлетворение. С нас будто спали оковы суетной и мелкой жизни. Горизонт воображения раздвинулся – открылась высота. Мы высмеяли все наши чудачества. Впервые за долгое время испили из родника земных красот. А еще – над нами распростер свою сень дух скорби и печали, который никогда, даже в минуты величайшей грусти, не терял решимости и твердости; который никогда, даже в минуту величайшего гнева, не забывал обласкать мужчин и женщин за их страдания. Словом, Гарди оставил нам больше, чем просто слепок с жизни в известном месте в известный час: он оставил нам образ мира и судьбы человека, какими они явились могучему воображению художника, глубокому поэту, душе человечной и чистой.
