Потом он как говорить перестал, глянул в сторону окна. Сашка на закат все так же смотрел, и непонятно было, слышал он Белого или нет. Только я смотрю, он весь как облитый этим красным светом, отблесками этими от заката.
Белый только глянул на него, у него в глазах что-то поменялось:
- Отойди, - говорит, - от окна. Весь свет загородил.
Сашка вздрогнул, вроде как проснулся, пошел к креслу своему у камина, где привык сидеть. Пока шел, на Белого глянул, вроде, ему Влада отчего-то жалко было. Только Влад этого не видел, он как раз в телефоне что-то разглядывал.
Тянулось это все пока другого бойца, Илюху, не подстрелили, я уж и не говорю, что Рустамовы ребята. На этот раз тяжело. Доцент матом орал и из центра вертолет вызывал, старшие бойцы Белому в глаза все сказали, что думали.
И Влад сказал:
-«Завтра».
Я Белого с вечера предупредил, что не поеду с ним, я, говорю, всегда с тобой рядом был и потом буду, но в этот раз, извини, езжай без меня. Я вас до околицы провожу.
- Хорошо,- Влад говорит, – другого водилу найдешь.
Он вроде как все понимал, а с другой стороны, вроде как внутри себя голос какой-то слушал. Он на тебя и смотрит, но ясно, что не тебя видит.
Белый тогда всю ночь над Сашкой просидел. Тот уснул, а Влад уже, как над гробом, над постелью сидел и в лицо Сашке смотрел, не отрываясь.
На следующий день он к мальчишке, сказал: «Одевайся».
Тот все понял, наверное, давай одежонку свою напяливать, а в руках у него ничего не держится.
«Поедем, - Влад говорит, - на дальние делянки, посмотрим».
Ветрено в тот день было и пасмурно. Солнце вообще из-за туч не показывалось. Серые дни иногда бывают перед осенью.
Саша оделся молча, не просил ни о чем. Влад мне глазами показывает, мол, к нему домой сначала. Да, думаю, правильно, пусть со своими попрощается.
Но лучше бы мы к ним не ездили. Пацан всю дорогу крепился, а как свой двор увидал, так затрясло его аж. А когда Ленка к нему выбежала, он на коленки упал, схватил ее, плачет, так что душа на части рвется. Ленка тоже давай реветь. Он ее целует, к себе прижимает. Наглядеться на нее не может. Потом на руки ее поднял, пошел, мать обнял, отчима. Что он им говорил, не слышно было, но потом, как они его обнимать начали, я понял, что он у них прощения просил.
Потом слышу, он матери: «Я в Белоречье уезжаю, и оттуда уже не вернусь. Не переживай, пожалуйста, у меня все будет хорошо. Леночку берегите». Мать давай Сашку за руки хватать: «Да куда же ты, Сашенька, не ездий с ними, останься, что же делается такое….» Пацан ей: «Поздно мама, ехать нужно, за Леной смотри, я тебя прошу».
Смотрел я на это все, и у меня аж внутри где-то защекотало. На Влада я и глядеть боялся, хотя и знал, что он тоже на все это смотрит.
Потом Саша Ленку отдал матери, пошел к машине, а ноги его не несут. Однако подошел, сел сам. Влад ему дверь открыл.
Мать Сашкина долго на дороге стояла, крестила вслед.
Я и до околицы не доехал, говорю бойцу, что за водителя сел: «Останови».
- Ну, все, - говорю Сашке, - пока, бывай здоров, - а у самого в голове: чего я несу?!
Но Сашка не хуже Влада не понимал, по-моему, уже, что ему говорят, так что он вряд ли обиделся.
Обратно я пошел пешком, и как представил, что сейчас вернусь и увижу флигелек и розовые кусты за ним, сразу свернул и пошел к пруду, залез в камыши подальше, чтоб меня не видели.
В тот день так никто и не вернулся».
22.
«Белый вышел из машины и сказал «пойдем», они уходили все дальше от дороги. Саша шел впереди и понял, что нужно остановиться, когда перестал слышать шаги Влада за собой. Последние мгновения уходили прочь, как вода в песок. Он сжал на груди руки и пытался читать про себя «Отче наш». Только от ужаса все слова последней молитвы вылетели из головы. Ему послышалось щелканье курка...
Смерть так безжалостна. Она уносит с собой наши мечты, несыгранную музыку, неизведанные дороги, щебет птиц и зелень леса. Как страшно умирать, когда в душе проснулись надежда и вера. И этот клен словно машет тебе на прощание своей желтой ладошкой, и хочется смотреть на него долго-долго, считать свои последние вздохи, сколько их еще осталось…
Он не знал, через какое время очнулся. Он не сразу понял, что с ним. На миг ему показалось, что он все еще на краю мира, когда душа рассталась с телом и осыпалась золотой пыльцой с легких облаков на зеленое, волнующееся море под обрывом. Тогда он открыл глаза и понял, что до сих пор лежит на куртке, которую Влад кинул под них, прикрытый собственной одеждой, а Влад сидит рядом и жует травинку, глядя на зелено-синий простор впереди, а в глазах его отражается небесный свет. Они потом долго смотрели друг на друга.
