Один бунтует, другой примиряется, а третий думает, как бы все изменить, чтобы жить стало лучше.
Я знаю, ты девочка мягкая и добросердечная. Но девчонки вечно ведь жалуются на мальчишек. А они, поверь, не хуже – они просто другие. Я это дело исследовал с математической точностью, математика ведь – царица наук. Это тебе не мнения и загадки, но числа – гордые, точные, непреклонные.
Так вот, я подсчитал, сколько клякс и пятен в тетрадях, сколько каллиграфических строчек, сколько оторванных подметок приходится на девочек и сколько на мальчиков, сколько нестриженых грязных ногтей, сколько пропавших мячей, сколько дырок в чулках и разбитых окон, сколько синяков и повязок, сколько сломанных перьев и карандашей, сколько потерянных носовых платков и шапок, сколько драк (и кусков мыла), – понаблюдал за пятью десятками девочек и пятью десятками мальчиков.
Да, правда, числа непреклонны, однако же все не так просто. Мальчик говорит: «Вы только драки считаете – а посчитайте-ка ссоры, сплетни, жалобы и обиды». А девочка говорит: «Вы посчитали шишку на лбу, но это меня мальчик толкнул, и я упала. Вы посчитали мой разорванный рукав, а когда мы играли, я ведь говорила, чтобы за рукава не тянули. Это его клякса в моей тетради; это он взял мою резинку и потерял. Ну да, палец перевязан, но я укололась иголкой, когда штопала его носок, и палец у меня нарывает. Это все не в счет!»
И учительница все время жалуется: мальчики, мол, лодыри, грязнули и хулиганы. Но при всем при том с ними легче договориться. И девочки тоже: без мальчиков как-то тихо и даже, пожалуй, грустно.
Ну а вот вердикт царицы наук: мальчики в четыре раза подвижнее девочек. И в четыре раз шумнее. Да, не в сто, и не в тысячу, и не всегда, и не повсюду. Но в четыре раза громче, и подвижнее, и быстрее. Такова их судьба, мойра, ананке, именно так обстоит дело, нравится тебе это или нет. Беспокойный народец.
Поэтому вчетверо больше спешки, вчетверо больше подметок, заплаток и штопки, поэтому они все теряют и пишут косо-криво. Мальчишке ведь трудно усидеть на одном месте, невтерпеж писать, уроки делать. И уши грязные не потому, что только девчонки хотят быть красивыми (ушей все равно не видно, они под волосами), – мальчишке некогда умываться, невмоготу ему возиться с водой и стоять над тазом. А девочкам нравится сидеть, поэтому они и в тетрадях старательно пишут. (Бывают, конечно, исключения и отступления от правил.)
Мальчики другие, но не хуже. Поэтому не одни только жалобы и упреки, но и восхищение, и беспокойство за них, и дружба, и любовь.
Итак, он тебе нравится, очень нравится; ты волнуешься, как он будет жить, такой легкомысленный, он ведь хочет стать летчиком. Ты бы предпочла из двух зол, чтоб он стал моряком: тоже, конечно, бури и смерчи, но вода все же потверже воздуха будет, легче спастись. Ты бы хотела, чтоб он стал капитаном корабля, тогда ты поплывешь с ним вместе и будешь обращать туземцев в христианскую веру. Но самое ужасное, что он утратил веру – в зоопарке, перед клеткой с обезьянами. И его папа с мамой тоже не молятся и не верят в чертей и духов. Он даже хотел поспорить на плитку шоколада, что ада нет. Что же с ним будет, если самолет упадет или вообще он умрет?
Не бойся, не умрет. Тогда он заболел только потому, что съел кило вишен, четыре крутых яйца, три огурца, яблоко и еще что-то, я уже позабыл что. Но через два дня был совершенно здоров, вот так. Организм у него крепкий, поверь. И не такой уж он легкомысленный, как тебе кажется. Вчера (мы сидим за одним столом) съел всего пять кусков хлеба с творогом и потянулся за шестым, но махнул рукой и сказал: «Хватит». А вечером съел всего три ломтя, но как было не съесть – под простоквашу? Вывод: опыт идет ему на пользу. Болеть он не хочет.
И потом, ты ошибаешься, если думаешь, что самолет доверят кому попало. Если у кого-то разболелся живот от вишен, он не обязательно станет летчиком. Самолет – аппарат очень дорогой, его не доверят неумехе. Знаю, знаю, он вовсе не неумеха. Он такой смелый, и в волейбол играет, и на велосипеде, и не плакал, когда ему в драке досталось, и даже подрался как-то из-за тебя, когда мегерочка насплетничала и рассердилась, что он прочитал ее письмо. А как он красиво плавает! Сказал, правда, что не стал бы спасать девчонку, если бы тонула, но это он пошутил. Сама знаешь – он ведь смеялся. Ну как это мальчик признается, что у него доброе сердце! Вот еще, мальчик – и вдруг сердце; сразу скажут, что маменькин сынок и вообще чокнулся.
