А что же человек, который вознесся на высшую ступень бытия и, выстраивая все новые ступени, жаждет подняться еще выше, меряя воображением путь, отделяющий его от будущего сверхчеловечества, – неужели он должен умереть? Если бессмертна амеба, этот презренный осколок значимой жизни, то почему же мы, люди, гордые цари, должны вести какое-то смешное эфемерное существование эфемериды, сна, тени?
Неужели я родился ради нескольких улыбок и нескольких всхлипов, чтобы затем распасться в прах, оставив после себя горсть земли и пепла? Неужели амеба, чьи ленивые движения я вижу на стеклышке под микроскопом, амеба, которую я замечаю только благодаря созданной человеческим гением системе увеличительных стекол, превосходит меня на целое бессмертие, занимает более привилегированное положение – и это ничем невозможно компенсировать? Она, это воплощенное ничто, растет ради того, чтобы удвоить свою жизнь, умножить, распространиться, размножиться; а я расту, чтобы, дойдя до высшей точки своего развития, словно в насмешку, – таять, угасать, остановиться и разрушиться, оставив мертвые руины? Да ведь это нонсенс, безумие, отвратительная насмешка природы!
«Человек, – утверждает Грасси[88], – есть колония простейших. Когда колония как целое созревает, тогда от нее откалывается одна клетка – как представитель, как суть всей колонии, – и эта одна клетка создает новую колонию, новое-не-новое дальнейшее живое существо, продолжение ее онтологической жизни. Весь человек сводится к одной минимальной клетке, которая заключает в себе все его свойства, всю его праисторию от далеких столетий, – и таким образом несет себя в будущее. Мой ребенок – это я сам, передвинутый на одно поколение вперед, я живу в нем, в его внуках и правнуках, то есть я – бессмертен. Как многолетнее страдание и безграничное отчаяние могут конденсироваться в один возглас боли, как подавляемая сила, корчась, сжимаясь, внезапно взрывается в яростном порыве воли, как в одном символическом поцелуе может выразиться вся безмерность чувств, мыслей, желаний – так в момент зачатия все прошлое рода в чудовищном напряжении, превозмогши смерть, несет победу жизни и, преодолев гибель, движется к бытию.
Нужна немалая отвага, чтобы провозгласить эту удивительную истину – свежайшую, ярчайшую, дарящую спокойствие, веру в преемственность бытия, – сегодня, когда ее осквернили, оклеветали, опорочили, оплевали на каждом углу и в спальнях публичные девки – все печальное нынешнее поколение.
Однако, если внимательно приглядеться к тому, как родители относятся к ребенку, можно заметить, что подсознательно они видят в нем нечто большее, чем близкое и дорогое существо: они видят в нем именно это дальнейшее продолжение собственной жизни, себя, вновь достигающего зрелости, собственное бытие в будущем. Если ребенок развивается нормально, если процесс этот сопровождается лишь мелкими тревогами и небольшими заботами, то это отношение не столь очевидно; а вот если нормальное развитие находится под угрозой, если что-то – порой мелкая деталь – напоминает о тяготеющей над ним тени, то беспокойство вырисовывается особенно явственно, а не покидающая нас тревога становится сродни страху за собственное существование.
Здоровые родители нормально развивающихся детей совершенно не осознают, сколько сердечной радости те им дарят. Все происходит словно бы само собой – незаметно, спокойно: они даже сами не могут вспомнить как и когда: вот у младенца прорезались зубки, вот стали давать прикорм, вот отняли от груди, вот он начал говорить, ходить, засыпать родителей множеством вопросов – что это? зачем? почему? – выучил буквы, четыре арифметических действия… они не могут вспомнить, как сформировался его духовный мир, как нейтральный детский период сменился периодом бисексуальным, как ребенок миновал половое созревание, чтобы стать наконец зрелым человеком, обладающим самостоятельным – хоть и родственным нашему – миром разума и чувств.
Все происходило как-то само, словно иначе и быть не могло, словно никогда иначе и не бывало. Если такие родители более внимательно приглядятся к развитию своего потомства, они увидят мелкие сомнения, мелкие отступления от идеальной линии нормального развития, переживут не одну мелкую тревогу. Чутким и мудрым взглядом, вооруженным ясновидением родительской любви и чужого опыта, подметят, что кривая развития во многих местах прерывается, что как физическое, так и духовное развитие ребенка происходило не всегда одинаково спокойно и безмятежно, постоянно прогрессируя, – нет, в нем бывали весны и осени, где-то там, в глубинах таинственного процесса превращения ребенка в зрелого человека, не всё происходило по правилам, случались мгновения если не опасные, то, во всяком случае, тревожные.
Но как-то все прошло, выровнялось, а если что и осталось, то в виде незаметного следа – словно шрамик, крошечное помутнение на роговице глаза: не больно, не опасно, даже не мешает.
