Я не могу здесь охарактеризовать каждого из мальчиков, сказать, сколько каждый вынес пользы из короткого пребывания в деревне. Сколько этой пользы и насколько долго она сохранится – вопрос совершенно второстепенный. Летний лагерь лишь дает направление – на то, чтобы закрепить достигнутое, не хватает времени. Лагерь не способен радикально излечить ребенка, но может снять остроту любого страдания. Среди девятисот детей, которых я наблюдал в течение шести смен, я не видел ни одного онаниста – более того, ни одного ребенка, который бы интересовался какими-то «непристойными» (как принято говорить) историями. Не было ни злобы, ни злого озорства – атмосфера царила чистая, светлая, спокойная.
Расскажу только об одном мальчике из еврейского лагеря. Моше Тырман – из числа самых бедных и самых запущенных детей. Характерная деталь: по возвращении никто не ждал его на вокзале, родительскую квартиру мы отыскали с трудом. В первую неделю пребывания в деревне Моше охотнее всего сидел рядом с сортиром и пересыпал песок из одной руки в другую. На вторую неделю он перестал прятаться и избегать общих игр. На третью – собирал цветы и делал из них букеты, на четвертую – охотно играл в мяч, в лапту. Мертвые глаза оживились, умершие уста заговорили, безвольные руки поднялись и весело захлопали в ладоши, на лице появилась улыбка. Из старичка Моше превратился в ребенка – чудо свершилось.
Так если четырехнедельное пребывание в деревне может возродить ребенка еврейского пролетария, потомка нации, имеющей все основания чувствовать себя усталой и измученной, если за это время могут быть компенсированы урон и обиды, нанесенные множеству его предков и ему самому, – нельзя ли применить эту закономерность ко всему человечеству и поверить, что, если удастся создать условия, способствующие развитию человека в течение одного поколения – а может, и двух, – это излечит обиды прошлого?
Только обеспечив судьбы целого, можно спокойно заняться небольшим процентом исключений.
А теперь понаблюдаем немного за детьми неполноценными, имеющими генетические отклонения, и их судьбой там, где население обладает хотя бы минимальными гражданскими правами и хотя бы минимальными средствами для удовлетворения реальных потребностей общества. Никто не заподозрит прусское правительство[91] в том, что оно тратит средства на общественные институты в ущерб армии, флоту, колонизационной политике, никто не заподозрит отцов прусской столицы, что они мало внимания уделяют освещению города, состоянию мостовых, украшению улиц, тем более что так легко быть эстетом за чужой счет. И все же совершенно очевидно, что Пруссия и Берлин имеют целую сеть институтов, предназначенных для таких детей: это далекие от идеала государственные структуры, но все же не разрозненные, случайные группы людей, связанных лишь узами всеобщего бессилия, подчиняющихся безответственному руководству, полностью зависящих от его злой или доброй воли.
Я далек от того, чтобы восхищаться умом, честностью, трудолюбием и организационными способностями пруссаков, восторгаться их общественным устройством. И если я тем не менее вынужден им завидовать, это доказывает, насколько бедны мы сами.
«Скорая помощь» психиатрической клиники при больнице «Шарите» – своего рода центр всех институций, занимающихся детьми с плохой наследственностью. Мать привела свою двенадцатилетнюю дочь, профессор ставит очень характерный диагноз:
– Физиологическое легкомыслие.
Опекун привел некрасивого мальчика-сироту, который постоянно ворует: воровать ему велит внутренний голос.
– Этот голос велит тебе брать только деньги?
– Нет, всё.
– Даже вещи, которые не имеют никакой ценности, например камешки, коробочки? А когда кто-то на тебя смотрит, голос все равно велит тебе украсть? А что говорит этот голос после того, как ты уже взял деньги?
– Ничего не говорит.
– Почему же ты их потом не возвращаешь, а покупаешь папиросы, пряники?
Диагноз гласит: психопатическая конституция. Кандидат в Целендорф.
У ребенка бывают конвульсии: раньше – редко, теперь – чаще. Стало быть, Вульгартен.
Это названия предместий, где находятся те или иные заведения для людей неполноценных.
Экскурсия начинается с так называемой вспомогательной школы для детей, отстающих в развитии.
Первый класс. Восемь детей. Урок устного счета.
– Один палец и еще один палец – это два пальца. Два пальца и еще один палец – это три пальца.
– Сколько у тебя пальцев?
Не знает.
– Еще раз: один палец и еще один палец – это два пальца. Теперь покажи мне два пальца.
Не может.
Лучшая ученица спустя полгода занятий выучилась считать – конкретные предметы – до пяти.
Долгий, печальный урок.
За первой партой сидит Руди, тяжелая форма идиотии. Детская подвижность в нем словно бы карикатурно гипертрофирована. Он то ложится на парту, то нагибается, стучит кулаками по столешнице, зевает, дует, подсказывает, встает, задает вопросы.
– Руди, сиди спокойно.
Руди на мгновение успокаивается.
– А…
– Сиди спокойно, не мешай.
– Я хочу считать.
Учительница грозит ему розгой, ребенок затихает.
– Руди, иди считать.
