Существует небольшая брошюра знаменитого невропатолога, озаглавленная «Первые признаки неврастении у детей». Там говорится о маленьких детях, которые заходятся плачем, упорно сосут палец, грызут ногти, подвержены приступам чрезмерного гнева, радости или нежности, быстро утомляются, страдают головными болями, навязчивым зеванием или икотой, шепелявостью, потливостью, диатезом, краснеют или мерзнут, излишне тревожатся, гримасничают, жестикулируют и пр.
Читая эту брошюру, самоуверенный невежда задаст ехидный вопрос: «Что же получается, все дети, по мнению автора, – кандидаты в пациенты санаториев или, хуже того, больниц?»
А тот, что предпочитает доверять авторитетам, тревожно спросит: «Что же получается, человечество вырождается, клонится к закату?»
Мельчают и вырождаются аристократия, мещанство, пролетариат – так кому же мы передадим вековое наследие?
О дегенерации писали много и с различных точек зрения. Я не собираюсь бросать в водоворот противоречивых взглядов собственные убеждения, но имею право рассказать, каким образом, формируя собственное мировоззрение, я решительно встал на сторону оптимистов, почему – вне зависимости от того, что написано в ученых фолиантах, лишь на основе собственных наблюдений и сделанных из них выводов – готов защищать позицию тех, кто утверждает: мы движемся вперед, человечеству не грозит гибель, наше шествие через века является не «круговоротом зла, вечным в своем постоянстве»[89], но доро́гой к более совершенным формам бытия.
В летние лагеря попадают дети из беднейших семей, а потому зачастую очень запущенные. Семья живет в одной-единственной комнате, где все проблемы обсуждаются грубо и без обиняков. Занятия этих детей – или бездумные хозяйственные хлопоты, или эксплуатация в нищих мастерских, лавочках, мелких фабриках, пивных. Образование – в лучшем случае городская школа с ее духотой, скукой, цинизмом и жестокостью. Развлечения – озорство во дворе и на улице, родительские и соседские пьянки. Отдых – беспокойный прерывистый сон в душном помещении, в грязной постели, по двое-трое. Ни единого лучика поэзии, хотя бы покоя и равновесия мысли, чудовищное убожество понятий, полное отсутствие устойчивых моральных принципов, если не считать лживой церковной морали.
И вот этих детей, которых я прежде видел на Сольце и на Тарчиньской[90] – во дворах, на улицах, среди пьяных взрослых, – я наблюдал теперь в деревне, в двух летних лагерях: для детей христианских и еврейских.
Условия: деревня, много неба, много солнца, лес, поля, река. Чистая комната – хорошо проветриваемая, светлая и веселая, у каждого – своя кровать, набитый соломой матрас. Большая веранда. Простор. Присмотр взрослых и общество ста пятидесяти ровесников. Подъем в шесть утра, в семь – молоко и сухари. Два часа на игры. Хлеб с маслом. Купание и обед. Экскурсия и полдник. Пение или игры. Молоко на ужин. Отдых.
Никаких излишеств. Только самое необходимое. Если и есть роскошь, то это золото солнечных лучей, если чего и избыток, то слов приязни. Один воспитатель на тридцать детей, стоимость (включая все расходы) – десять рублей за четыре недели за одного ребенка.
Этого оказывается достаточно, чтобы свершились тысячи чудес. Но их заметит только тот, кто на протяжении всего сезона с утра до ночи находится рядом с детьми.
Они возрождаются, воскресают. Меня позабавило, что перед отъездом из лагеря результат отдыха оценивают в фунтах: детей взвешивают. Мальчик прибавил три или четыре фунта, а может, всего лишь фунт или вообще нисколько не прибавил. Нет, он прибавил целый мир новых, прежде неведомых чувств, впечатлений, картин, мыслей – мир единственный в своем роде, мир прекрасный.
С каждым днем атмосфера в лагере меняется – безликая толпа превращается в коллектив, ведущий на диво гармоничное существование.
Пример. На горке в лесу один из мальчиков выстроил шалаш из веток. Рядом появилось еще несколько шалашей, потом еще… Соседние деревья превратились в корабли. Поселение назвали «Братство», потом переименовали в «Любовь». Выбрали бургомистра, создали общество чтения сказок, для которого выделили специальный шалаш. Исключали непослушных. У девятилетнего Мариана за ухом какая-то сыпь. Дети решили, что сыпь может быть заразной, так что для Мариана сообща построили отдельный маленький шалашик. Историю «Любви», которая к концу смены насчитывала двадцать с лишним шалашей и около ста жителей, я расскажу в другой раз, сейчас же хочу только сказать, что это стихийное создание свободного и самостоятельного сообщества является для меня важным свидетельством того, насколько глубоко заложена в ребенке-человеке потребность в совместной творческой работе, в чувстве гармонии, безопасности и справедливости, в духовном развитии.
