Я помню душераздирающую сцену во время революции[92]. Десятилетнего Владека, выбежавшего за ворота посмотреть, что происходит на улице, прошила шальная пуля. Владек умирал, а обезумевшая мать стояла на коленях у его постели и шептала:
– Владечек, не умирай. Владечек, у тебя ведь теперь ничего не болит. Только поживи немного. Пусть ты будешь таким тихим, бледным, неподвижным. Я тебе только буду давать попить и смотреть на тебя.
Мать готова отказаться от всех честолюбивых планов и естественных ожиданий, у нее одно желание – сохранить эту искорку жизни. Пускай сын лежит тихий, бледный и неподвижный, только бы не в гробу. Может, он иногда – иногда! – приоткроет глаза, может, – это предел мечтаний – прошепчет: «Мама».
За какой-то час она превратилась из богачки в нищую…
Как же радуются обездоленные родители этим осколкам мыслей, которые достались их детям, как протестуют и защищаются, если ребенка из вспомогательной школы хотят перевести в Далльдорф.
– Он неспособный, но не идиот.
Но и в Далльдорфе не все равны.
– Мой ребенок умеет сам есть, скоро научится сам одеваться.
Они понижают планку требований, смиряют себя, ограничивая амбиции, пресмыкаются в своей родительской любви, такой чистой и такой нищей, – и тоже получают в награду бледные печальные улыбки. Несчастье, темная осенняя ночь, катастрофа.
В чем заключается вина, за что наказание, отчего?
Столько тысяч детей бегает по улицам – и все нормальные, способные, здоровые, – и никто из их родителей не знает, что должен радоваться, – нет, они еще и недовольны, что ребенок недостаточно успевает в занятиях музыкой или французским языком. Неблагодарные, глупые, дурные.
Если бы каждый из этих детей поделился с моим хоть грошиком мысли, мой ребенок превратился бы в богача.
А еще больнее, что среди этих умственно отсталых детей встречаются такие милые, послушные, доброжелательные, словно понимающие: много дать они не могут, а стало быть, и требовать не вправе. Есть и другие, всегда неуверенные, словно бы вечно ожидающие помощи, сомневающиеся в каждой с трудом отвоеванной мысли, готовые отказаться от нее по первому требованию.
Есть среди них и тираны своих родителей.
А родители?
Где-то в глубине души они прячут голос, который так часто и так несправедливо обвиняет их, обвиняет так безжалостно и жестоко. Ведь не может быть на свете вины, за которую полагалось бы такое наказание…
В рамки короткой лекции нельзя уместить обширную область отставания детей в области морали.
Интеллект у таких детей зачастую бывает сохранен. Более того: иногда он блестяще развит и очень пластичен. Ребенок моментально найдет оправдание для дичайшего поступка, для самого злостного непослушания. Это внутренний голос велит ему украсть, он не может не послушаться. Трудно понять, где заканчивается болезнь и где начинается симуляция.
В ребенке, неполноценном с нравственной точки зрения, вы, как в карикатуре, увидите гипертрофированное физиологическое легкомыслие, непоследовательность, нестабильность – приметы нарушения равновесия детской психики.
Добавлю еще лишь короткий рассказ о том, какая жесткая исправительная организация существует для подобных детей не в городе, а по всей стране.
Лихтенберг – центральное заведение для осужденных мальчиков и подростков. Это тюрьма, окруженная стенами, вход только по пропускам.
– Они не больные, – сказал Freiherr[93] фон Фишер, – а преступники. Ничего интересного вы там для себя не найдете.
Интересно, однако, что решетки в этой тюрьме для несовершеннолетних фигурные: они не дают убежать, но не оскорбляют взгляд. Парты в классах и в мастерских обычные, школьные, но прикручены к полу, чтобы не могли стать орудием насилия или использоваться для строительства баррикады в случае бунта. Срок пребывания зависит от поведения воспитанника. Через месяц или два подросток покидает тюрьму, однако на протяжении еще некоторого времени обязан являться туда раз в неделю. Затем его начинают учить ремеслу. Осужденных за преступления эротического характера отсылают в деревню, где они занимаются сельскохозяйственным трудом. Деньги поступают на счет. Если нравственный изъян требует более пристального внимания, мальчика могут поместить в частное медицинское заведение, каких в стране десятки, и там ему, пациенту второго сорта, за небольшую плату окажут врачебную помощь.
Большинство бродяжек отдают во флот. Множество благодарственных писем хранится в архиве этой тюрьмы, достойной того, чтобы ей завидовать, – хотя и не того, чтобы бескритично восхищаться.
Когда мы обсуждали проект цикла лекций под общим названием «Непростые дети», все согласились с тем, что эта важнейшая область недооценивается, игнорируется, не известна широкой общественности.
Единственное опасение заключалось в вопросе: не возбудим ли мы излишней паники? Нет: если кто-то из более впечатлительных воспитанников даже и испытает беспокойство, то другой обретет покой.
