Должно ли непременно все быть так, как сейчас, нельзя ли сделать иначе? Если иначе быть не может, то чего стоит учеба, которая только одному из тысячи даст сносные условия существования; а если иначе можно, то почему же к этому не стремятся ученые люди?
И вот, подменив заболевшего дворника, я проник в школу.
Работа была несложная, да еще и начиналась только после трех часов дня, когда у мальчиков заканчивались занятия. Так что у меня снова появилось время оглядеться и спокойно подумать.
Сегодня я уже не помню, какие мысли появились тогда, а какие – позже; знаю только, что все мое уважение к школе растаяло мгновенно и безвозвратно.
«То, что здесь происходит, – это или ужасная ошибка, или преступная ложь», – думал я.
В каждом классе сорок учеников – и все учатся одному и тому же. А ведь каждый из этих мальчиков наверняка хоть чем-нибудь отличается от остальных. Значит, происходит все то же самое, что и на фабрике, где одним и тем же занята сотня человек, каждый из которых думает свое, чувствует свое и стремится к своему. Но там это чистой воды рабство – безжалостная необходимость заставляет людей собираться вместе и выполнять одну и ту же работу. А здесь?
В каждом классе сорок учеников – и все учатся одному и тому же. А ведь жизнь потребует от каждого из них чего-то своего. Зачем же все они учатся немецкому языку, если он понадобится только некоторым, а остальные забудут все, что выучили? Он понадобится пятерым, а учат его сорок человек. Причем понадобится лишь лет через десять, а они изучают его сегодня. Я столько раз брался за новую работу, скоро и хорошо выучивался всему необходимому, но разве учился бы я так же охотно и быстро, если бы знал, что работу получу лишь через десять лет?
– Зачем нужна геометрия? – спросил я четырнадцатилетнего мальчика.
– А черт ее знает, – пожал он плечами.
– Тогда зачем ты ее учишь? – продолжал я.
– Потому что учитель двойки ставит. Злой, как сто чертей.
Что за детский, легкомысленный, а точнее, бездумный ответ.
Мне было странно, что малыши так просят позволить им дать звонок на урок. Разве не странно: учатся дети по принуждению, а звонить хотят по собственной воле? И почему в младших классах их не обучают определять время? Как же школа может не учить такой важной и такой элементарной вещи?
И как это возможно, чтобы учитель всегда был настроен на занятия, и ученики так же, чтобы он всегда мог одинаково увлекательно говорить, а они – одинаково внимательно слушать? Даже когда выполняешь механическую работу, она идет лучше, когда ты бодр и полон желания, что уж говорить о работе умственной.
Я задавал себе много подобных вопросов…
Я знал, что закон ограничивает детский труд на фабриках. И как же законодатели не понимают, что если они выгонят детей с фабрик, то им придется работать в мастерских, а если выгонят из мастерских, то останется надомный труд, – работать ведь все равно надо, поскольку родители их прокормить не в состоянии?
И чем им заняться, если не позволять им работать?
– Они должны ходить в школу, – говорит законодатель.
Но скажите: если богатые школы для богатых детей мало чему могут научить своих воспитанников, которые проводят там едва ли не половину жизни, то чему научатся бедные дети в бедных школах за несколько лет?
Вся эта школа мне казалась каким-то сумасшедшим домом. Вот плачет ребенок – получил плохую оценку за сочинение. Час назад он с энтузиазмом рассказывал мне, что́ видел вчера в зверинце, я сам слушал с интересом.
– Да вы не понимаете! В классе совсем иначе надо рассказывать – по книжке.
Видимо, не понимаю.
Или их разговоры: этот выучил, тот не выучил, этот ловко обвел учителя вокруг пальца, тому повезло. Тоже жизнь, но какая-то искусственная, словно бы понарошку, но такая же нечистая, полная страхов, недоброжелательства, неприязни и лжи, – жизнь маленьких рабов, за которыми надзирают бесчестные и скучающие чиновники, чудаки и полусумасшедшие.
Значительно позже я понял, почему так происходит, зачем это все, – и с ненавистью проклял старую школу.
Как они улучшали, латали, красили то, что следовало сжечь дотла, дабы выстроить нечто совершенно новое! Были, правда, уже те, кто признавал: старое здание требуется разрушить, – но они недостаточно четко понимали, чтó надобно выстроить на освободившемся месте.
Никому не бросалась в глаза бессмысленность того, что школьники из года в год решают одни и те же задачи, изучают одни и те же темы, тогда как жизнь ежедневно предлагает тысячи новых. Никто не понимает, что дети потому питают к ним отвращение, что они были решены уже тысячи раз и никому не нужны.
Математика призвана тренировать ум, языки – память, литература – чувство прекрасного. Душу разделили на квадратики и для каждого определили соответствующую книгу – но не более того. Все прочие идеи властителей дум порезали, раскрошили в порошок – и конспектируют, делят на параграфы и разделы.
Они тренировали детский ум тем, что его притупляло, облагораживали детский характер тем, что его извращало. И оставались слепы к тому очевидному факту, что результаты оказывались плачевны.
