– Дети тупеют за изучением мертвой латыни, вырождаются, дегенерируют, слепнут!
Значит, прочь латынь! Ее место занимают французский и немецкий.
– Дети тупеют и теряют здоровье за изучением немецкого!
Вводят бесполезную гимнастику и унифицированные занятия спортом.
– Детям нужна физическая работа, а не через веревочку прыгать.
Устраивают пародию на благотворительные общества, цирк, насмешку над подлинной общественной работой.
– Школа должна быть зеркалом жизни, нужно накрепко связать ее с жизнью, – восклицают педагоги.
Но как это сделать?
Душные школьные монастыри отжили свое, поэтому ворота оказались приотворены, однако сделано это было неискренне, фальшиво, трусливо. Детям показывали мертвую, засушенную жизнь, выбирая то, что не противоречит предрассудкам, приличиям и так называемым нравственно-воспитательным целям.
Детям показывают растения и животных со всех уголков мира, но о том, что для человека важнее всего – об изучении самого
Циничные противники нашей школы жизни противопоставляют ей образцовые английские школы – эгоистичные фермы, где за большие деньги выращивают здоровых быков-производителей, ловких торговых агентов, хитрых проходимцев с Библией под мышкой, циничных палачей и хищных ростовщиков. Вот до какого совершенства может дойти клерикально-буржуазная школа.
Я знаю, кто я. Знаю, чтó меня окружает. Знаю, к чему стремлюсь. Знаю, чего будут требовать от меня обидчики и глупцы. Знаю, чтó они захотят сделать. Но я здоров и силен. Спокойно глядя по сторонам, с песней на устах я тружусь и борюсь, потому что верю в свою победу; потому что сила моих светлых мыслей и горячего желания крепче их наветов. Борьба и труд наполняют мою жизнь богатым содержанием, а потом, после моей смерти, – здесь это унаследуют люди, а там… пускай даже и Господь.
Именно этого ты не давала, старая школа рабов и бесчестных чиновников, истериков и тупых баранов. Даже ловких ремесленников ты не производила, хоть и стремилась к этому, – только середнячков.
Длинная череда великих самоучек, длинная череда великих изгнанников – пощечина тебе, школа компромиссов и посредственного убожества.
Все самое отважное и прекрасное плевало тебе в лицо, ничего не получив и многое потеряв. Тот, кто был менее склонен к бунту, презрительно бросал тебе милостыню – десять лет собственной жизни. А более порывистые, упрямые – в бешенстве разрывали окровавленные останки школьных лет и с проклятиями швыряли тебе, пиявице; уцелевшие же богатства души даровали жизни.
Школа, начинающая и заканчивающая мерзкую шестичасовую, деморализующую дрессуру циничной молитвой. Каждый шаг вперед, демонстрировавший свободную мысль, оскорблял тебя, насмехался над тобой, бесстыдная девка, продажная обманщица, эксплуататорша детского труда.
Зачем ты требовала, чтобы ученик забивал себе голову тысячами деталей, которых не помнит даже сам автор учебника? Спроси всех великих естествоиспытателей, инженеров, экономистов, врачей, художников, знают ли они, кто царствовал после Людовика IV, на каком берегу Вислы – левом или правом – стоит Варшава… и т. д. и т. п.
Зачем ты обучаешь болтовне на трех языках, но ни на одном не учишь мыслить?
О иезуитская школа – ксендзов, шляхты, буржуазии, – эгоистичная святоша, бастион предрассудков, проповедница меднозвонных[124] принципов, ты всегда служила низким целям, служила горстке бандитов, обладающих крепкими кулаками, и никогда – народу и науке…
Искусственно выучили целую армию людей, задачей которой было засорять головы, затуманивать светлый ум, и назвали их вождями детей – педагогами.
Одни, забитые и честные, сквозь пальцы смотрели, как на их глазах учили пренебрегать обязанностями и при помощи лжи трусливо ускользать от ответственности. Другие, злые и враждебные, становились тиранами и учили ненавидеть учебу и добросовестный труд. Третьи, фанатики и чудаки, создавали искусственный культ какого-нибудь обломка великого храма знаний, дурманили молодые умы гашишем собственного безумия. И лишь немногочисленные – исключения! – контрабандой проносили в школьные стены едва тлеющий огонек жизни, однако же их выслеживали и изгоняли вон. Первых ты, зрелый муж, вспоминаешь сегодня отчасти с умилением, отчасти с жалостью, – во всяком случае, они тебя не терзали. Вторых – с глухой обидой и тревогой: они снятся тебе в ночных кошмарах. О третьих думаешь с упреком: зачем привязали к мертвому солнцу, которое не греет и не освещает путь? С чувством покорной благодарности обращаешься к четвертым – немногочисленным – или вовсе единственному учителю, который вместе с тобой задыхался в школьных казематах и мечтал. Но даже этот, самый лучший, единственный – не сумел тебе дать ничего, кроме грез.
Школа, которая призвана быть пионером прогресса, потому что воспитывает людей будущего, всегда лениво плелась в хвосте.
