Они равнодушно осматривали зимний плавательный бассейн. Потом, утомившись, стояли перед памятником труду. Наконец – уже не все, только часть – уселись в лодки, чтобы на противоположном берегу осмотреть парк народных забав и, наконец, ферму.
Ушли, пожав плечами. Мы снова остались одни.
Мертвое королевство безлюдных зданий.
Гигант, погруженный в глубокий сон. Скоро он громко вздохнет, грузно потянется, оглядится вокруг, прищурив глаза, – и заговорит.
– Искусственно создать жизнь на потребу школы невозможно, – наивно упрекнули нас тогда.
– Но мы и не станем ее создавать; она сама сюда придет. Придет эта больная, ущербная, бледная и печальная современная жизнь; придет за советом – ибо беспомощна, за помощью – ибо слаба, за приютом – ибо бездомна, за пищей – ибо голодна, за светом – ибо мрачна, за улыбкой – ибо страдает, за радугой покоя – ибо полна тоски.
– Ну разумеется, у вас же есть средства, вы не одному обездоленному можете…
– Вы снова нас не поняли. Получи вы те мешки долларов, которые так вас раздражают, вы бы их растратили, разворовали, чтобы удовлетворить желания свои и своего потомства; потому что вы бесчестны, непорядочны, ленивы и равнодушны. Вашу филантропию, если она рискнет показаться на пороге, мы станем беспощадно отгонять от наших воспитанников. Здесь будут расти свободные люди, которые уважают человека.
Однажды я жил у прачки, одинокой старушки. Она заболела и много недель пролежала беспомощная на сеннике в нашем темном подвале. По вечерам, вернувшись с фабрики, я поил ее кофе. Эта старая, никому не нужная женщина умирала не как человек среди людей, а как зверь в лесу.
– Общество ли мы? – спрашивал я с болезненным удивлением. И потом еще долго не мог ни слушать, ни читать о высоких материях. – Когда-то она была молодой, работала, тосковала, любила, в боли рождала детей – и ничего не получила взамен. Ее высосали, выпотрошили – и бросили.
Когда я теперь бродил по школьному городку, в памяти всплыла эта старая, иссохшая женщина с гаснущим и беспомощным взглядом обиженного существа.
Я остановился перед памятником, который был хорошо виден на фоне реки. Мужчина, женщина, мальчик, девочка и малыш бьют молотами по куску раскаленного железа, лежащего на наковальне. Табличка гласит, что этот монумент воздвигнут в память о троих, погибших при строительстве здания школы жизни. Бронислав Мруз, столяр, 36 лет, умер, придавленный балкой; Гжегож Пехур, каменщик, 27 лет, разбился, упав с лесов; Фишель Вайнгартен, кровельщик, 41 год, соскользнул с крыши и умер после операции.
Над городом широкой лентой поднималось золотистое зарево. Оттуда должны были прийти в нашу тишину голоса жизни – и туда, окрыленные, вернуться.
– Да будет так!
Первый набор дал нам сто с лишним мальчиков и несколько десятков девочек. Это были дети, которых общество подкинуло нашей школе, довольное, что она готова врачевать конкретную рану – сиротство; то были дети нищеты и страданий.
И странные люди шли на наши «должности», не обещавшие денег: шли те, кого жизнь сломала и кто хотел в печали закончить здесь свои дни; шли честолюбцы, мечтавшие о чем-то выдающемся; шли те, кто рассчитывал погреться в тепле наших миллионов; наконец, шли энергичные мошенники, мечтавшие обвести нас вокруг пальца, завоевать и обокрасть.
Мы с интересом рассматривали материал, который подкидывала жизнь. Как воспитать этих чужих людей с неведомым нам прошлым, людей, которые пришли затем, чтобы разрушить наше святое дело? Как объединить эти силы; как создать из них единый фронт; что делать, чтобы школа росла, подобно живому организму, который просеивает, отбраковывает, сохраняя только то, что необходимо ему для роста и развития?
Нас обвиняли в отсутствии плана; мы отвечали, что распоряжаться будет сама жизнь. И оказались правы.
Постепенно оживали здания; казалось, будто все уже когда-то существовавшее, уснувшее по чьей-то злой воле, теперь снова пробуждается от дремы; словно, вынужденное бездействовать, оно нетерпеливо ждало одного лишь разрешающего жеста. Наконец сигнал дан – и великан расправил плечи, чтобы дать бой дурным предрассудкам.
Каждый занимал свое место, словно лишь вчера его покинул или словно магическим зрением давно уже его для себя присмотрел.
Все творилось само собой, будто в сказке или в природе, – то есть также в сказке.
Удивительная простота – и никакого насилия, даже никакого гения-изобретателя. Именно в этом была наша сила, сила творческой природы.
Мы открыли двери школы широко и искренне, и жизнь ворвалась туда мощным потоком. На своем знамени мы написали: «Для пролетариата и за пролетариат», – и нас поняли те, кому мы собирались служить.
Главная заслуга, которую мне приписывают: якобы я открыл законы, согласно которым следует классифицировать человеческую деятельность. Однако каждый, кто знаком с нашей школой, кто хоть что-то на свете повидал и знает людей, понимает, насколько далек я был в своем открытии от идеала и как много у меня в этой области предшественников.
