Было время, когда верили, что образование облагораживает человека, делает его нравственнее. Первыми разочаровались в этой идее дельцы. Если бы претендент на место кассира в банке ссылался на пятерку по Закону Божьему или просил проэкзаменовать его по катехизису и этике, такого человека сочли бы безумцем. Нравственную ценность кандидата оценивают здесь не на основе его познаний, но исходя из рекомендаций – письменных или устных – лиц, вызывающих у работодателя доверие. Потому что речь идет о кармане хозяина, о деньгах, о прибыли. Но чтобы стать аптекарем, адвокатом, учителем, врачом, достаточно сдать пятьдесят или сто пятьдесят экзаменов, которые в лучшем случае доказывают, что данное лицо в состоянии приносить пользу, – но отнюдь не доказывают, что оно захочет это делать. Потому что речь здесь идет об общем благе, о жизни и имуществе безымянных масс. Из общей массы господа богатеи выловят для себя тех, кто умело и добросовестно станет защищать их дела и здоровье, а то, что не пригодилось, отдадут пролетариату.
И станут цинично жаловаться, что современная школа обладает рядом недостатков, что она все же далека от совершенства.
Здесь я хочу сказать несколько слов о так называемой протекции. Поскольку прежняя школа не давала никаких гарантий относительно нравственной подготовки воспитанников, следовало каким-то образом восполнить сей изъян официальной бумажки. Школа не могла гарантировать даже того, что ее воспитанники сумеют на практике пользоваться якобы полученными знаниями: их приходилось дополнительно тренировать и контролировать. А школа тем временем ежегодно выбрасывала на рынок труда тысячи новых – не столько одинаково ценных работников, сколько лицензий, гарантирующих одинаковые привилегии.
Вот причина циничного перепроизводства, необходимости поверхностной оценки, которую дает некий уважаемый покровитель, вот источник хаоса и широкого поля для злоупотреблений.
И мы снова видим, что институции, предоставляющие услуги, возглавляют, как правило, ловкие и оборотистые карьеристы, а в общественных местах сидят синекуристы, накрашенные куклы, бездари со связями или расхитители…
Работа в существующей системе лишь в редких случаях является для человека целью, в подавляющем же большинстве случаев это средство достижения личных, второстепенных целей, то есть прибыли, наград, влияний: награды и связи открывают дорогу к получению выгод для детей, родственников, протекций для любовниц и т. д. и т. п. В этом болотце и топчется отупленное человечество.
Про наших крестьян говорят, что они лентяи и неумехи. Рекомендую взглянуть, как они работают в Америке, иной раз поражая даже трудолюбивого немца и оборотистого англичанина. Потому что они приехали туда на три года, чтобы заработать денег на уплату висящего над ними долга, – и каждый день пересчитывают накопленные доллары, которые заставляют их прилагать еще больше стараний, – и в конце концов наш крестьянин возвращается на родину со своим маленьким капиталом и сорванной спиной или начинающейся чахоткой.
А ведь работа, деятельность есть синоним жизни – жизни здоровой, нормальной, бодрой.
– Я садовник, потому что с детства любил цветы; потому что эта профессия дает мне возможность постоянно пробовать, искать, улучшать; потому что цветы из моего сада попадают в бедные рабочие дома, чтобы своей яркостью радовать утомленный взгляд печальных тружеников; потому что сад дает мне такое разнообразие впечатлений и эмоций, как никакая другая область жизни.
Так говорит ученик нашей школы, семнадцатилетний подросток – его имя носят два сорта бегоний, он награжден золотой медалью на выставке в Брюсселе, его жаждал заполучить французский банкир, но безуспешно. Отец в свое время отдал мальчика в нашу школу, чтобы сын стал слесарем.
Другой ученик отказался от предлагавшихся ему процентов и дивидендов.
– Но это же общая практика. Это ради мотивации и в награду. Я ведь и сам…
– Вы – не выпускник школы жизни, господин директор, – ответил наш ученик. – Для нас мотивацией и наградой является сам труд.
Потрясенный финансист-банкир и не менее удивленный директор приехали взглянуть на эту небывалую, легендарную школу жизни, которая учит удивительному искусству – любить труд.
Когда школа наша была еще предметом нападок и сарказма переучившихся теоретиков и недоучившихся практиков от педагогики, кто-то в шутку или всерьез упомянул игру на бильярде: вот, мол, пример деятельности, которая не приносит пользы, но всем нравится. Сегодня я готов ответить, что сравнивать игру на бильярде и труд – все равно что уподоблять удовлетворение животных инстинктов в публичном доме высоким функциям продолжения рода: это болезненная деформация, дегенерация, профанация труда.
Табак, водка, карты, публичные дома суть плоды нищеты нашей больной жизни.
Итак, всё!..
Сегодня я дал врачам окончательный ответ: от операции решительно отказываюсь; она призвана продлить мне жизнь, но не вернет здоровья. Опасайся я хоть одной клеткой своего мозга за будущее школы, может, и захотел бы еще пожить.
