«Здравствуй, вот я, потому что меня не может не быть», – зовешь ты голосом не своим и далеким, подчиненным твоей и моей воле, голосом, который может существовать или не существовать, который можно безнаказанно подавлять, направлять, замедлять или ускорять. Тобой правит природа более сильная, чем я и ты, ты сам – природа, и ты собой правишь.
Кто осмелится закрыть тебе рот преступной рукой? – Только безумец, святотатец.
Ты любишь всеми своими расцветшими силами. Кто же осмелится запретить тебе любить?
Ты полон нетерпеливой дрожи в ожидании чудес. Кто запретит тебе дрожать и ждать?
О безумцы, преступники!..
Дитя, вот жизнь, вот источник подлинный и единственный! Черпай, выбирай – и расцветай!
Вот жизнь – пей, кормись ею, расти и крепни – и подари цветок, который в священной и сияющей тайне оплодотворит подобный себе, – и завяжется плод, силам которого ты доверишь будущее.
Сад юных душ, густой сад детских душ – с множеством цветов и множеством фигур, – и каждая заключает в себе силы, которые позволяют ей расти, расцветать и плодоносить.
Человечество пробуждается от дремы.
Колокол, молчавший тысячи лет, подал голос.
Железо сбросило с себя ржавый налет – и заговорило.
Гора движется и победоносно сокрушает все, чему осталось жить не более столетия.
Солнце кричит от радости.
Вот человеку уже не нужен человек-раб, потому что два миллиарда стальных рук добросовестно трудятся на него.
Человек вдохнул душу в стальную машину – и та работает ради его счастья.
Человек победил!
Еще горсть упертых неучей и выродившихся преступников не позволяет человечеству сбросить оковы, но уже парят над равниной лазурная мысль – любовью, и пурпурная – верой, и сторукая – силой.
О сторукая, приветствую тебя!
Слуга белых духов, великий одиночка…
Ты сказал:
– Я вычеркну слово «нет». В человеческом языке, в словаре человечества выжгу слово «нет». Уничтожу «нет».
И еще:
– Я выкраду у птиц тайну полета и подарю человечеству крылья.
Смотри – вот окрыленная мысль парит в вышине, а солнце кричит от радости.
Мне жаль вас, не видящих, как все живое рвется ввысь, как искры мерцают в расширенных зрачках, вас, не чувствующих, как горячо дыхание этой толпы; а мертвое, корчась среди углей, догорает бледным пламенем, и только черные кольца дыма вокруг.
Вперед!
Здесь еще нет мысли, но уже есть пронизывающая боль, скука, ощущение обиды или пустоты, беспокойство поиска. Один услышал лишь едва ощутимый шорох, другой – эхо, но третий – уже голос, а четвертый – живое слово. Одни вдумываются в факты, другие сравнивают их с новой идеей. И только один – верит.
Эта благая весть доносится до мастерской – и опускается орудие рабского труда. В другом месте люди отнимали друг у друга обглоданную кость, но вот отозвалось эхо и примирило спорящих – а кость лежит, всеми забытая. Здесь в гомон пьяной компании вкрадывается боевой возглас – и остаются на столе недопитые рюмки. Одинокий ксендз стоит у алтаря. Человек уже поднимал палку, чтобы по приказу хозяина ударить ею более слабого, – но вот они оба устремляются вперед – сражаться за права народа. Подмастерье, насвистывая, нес за мастером покупки, внезапно его подхватывает какая-то толпа: «Кто они?» – «Ах да, это наши». Краснощекий лавочник расхваливал товар – и вдруг он понимает: не стóит… Вот присоединяется к толпе обманутая девушка с плодом грешной любви в своем лоне – отстаивать будущее своего ребенка. Идет мать забритого в солдаты сына. Отряд растет.
Сто требований, тысячи страданий и отчаяний сплетаются в одно устремление, жалобы – в одно побуждение: бороться не на жизнь, а на смерть!
Они выползают из подземелий, черные от пыли, с печатью преждевременной гибели на челе, глазам их больно смотреть на солнце, но и эти уже не просят – требуют.
Раскрываются склепы, трещат прогнившие доски гробов, воскресают юношеские мысли. Отряд растет.
Жрец смотрит злыми глазами, хочет бросить проклятие, но возглас замирает у него в груди, с грохотом рушится в душе какое-то замшелое здание – и под взглядом подростка он опускает глаза и закрывает лицо ладонями.
Все меньше тех, кто убежденно требовал заковать в кандалы орлиный человеческий дух, а лжецам черная ночь посылает призраков.
Река разливается, на крылечках одиноких зданий – бледные жертвы наводнения с мутными глазами утопленников. Прячьтесь за каменными стенами, закрывайте двери на запоры, которые выковали те самые черные руки, что сегодня несут молоты и готовятся разбить черные ворота тюрьмы.
Ты видишь огоньки в приземистых избах. В узкие щели ставен смотрят любопытные глаза, любопытные уши прислушиваются к далекому гулу. Там пока молчат, но в этом молчании – уже первый трепет гордого возгласа.
