По мнению порочного общества, дело здесь всего лишь в трех копейках.
Слишком много кассиров в нашей школе, слишком часто слышится звон презренного металла.
Верно подмечено: именно под звон этих грязных, кровавым потом политых медяков мы учим наших воспитанников презирать деньги и уважать человека и науку. Что скажет наш ученик, который был свидетелем множества трагедий и преступлений, случившихся из-за отсутствия нескольких злосчастных монет, – видя, как мы бездумно швыряем хрустящие банкноты? Почему в
Наша школа – казармы? Нет, господа, это ваши школьники дрожали перед суровым школьным прокурором и фельдфебелем, подло издевались над слабым или добрым, ненавидели и унижали, лгали и хитрили. Наши правила, защищающие общее благо, мы разрабатываем и корректируем едва ли не ежедневно. У нас нет дисциплины – есть социализация, нет послушания – есть понимание необходимости принципов, организующих совместную жизнь и совместную работу.
Нет поэзии? А где же место для нее в век неволи, как не в борьбе за свободу? Где, если не в педагогической деятельности, призванной возродить человечество?
Мы эксплуатируем детский труд? Нет: дети по собственной воле занимаются то одним, то другим.
Воскресный отдых – разве это не фикция? Захоти все слои общества отдохнуть одновременно – это был бы самый ужасный день в истории человечества. Праздник весны, экскурсии и путешествия, смена работы, наконец, образование – вот наши праздники. У нас каждый день – воскресенье. Часы и дни отдыха каждому подсказывает жизнь, а не мертвый календарь. Это вы создали систему рабского труда и рабского отдыха.
Бессердечные манекены? Ваша сердечность – дать старичку два гроша, двум старичкам – четыре, а трем – шесть. А когда, привлеченные вашей милостью, они придут вдесятером, тогда вы захлопнете свое сердце и уберете подальше мошну, потому что помочь десяти – значит привлечь еще сотни и тысячи голодных. Дать старичку два гроша сегодня – значит дать их также и завтра, и послезавтра и так годами. Нет, господа, филантропия – это растление сердца, это его лихорадка, а не трезвый голос.
Ученик-кладовщик записывает каждый выданный грамм соли, каждое перо и откажется выдать новое, пока ему не вернут старое. Потерявшееся или пропавшее перышко – свидетельство чьей-то недобросовестности или упущения, а следовательно, сигнал: где-то что-то неладно! – а вовсе не мелкий – четыре гроша – ущерб. Это значит, что шестеренки коллективной общественной машины плохо функционируют, и жизнь вовремя нас предостерегает.
Наш кладовщик скажет рабочему не «укради», а «требуй бóльшей зарплаты». Не отдаст под суд совершившего кражу рабочего, но сделает так, чтобы украсть было невозможно. Наш кладовщик придет на фабрику не затем, чтобы служить капиталисту, а затем, чтобы пробудить сознание и объединить рабочих; но свои обязанности будет выполнять образцово, добросовестно, вводя все возможные усовершенствования. Терпение, честность, понимание человеческой психологии, ум, навыки – вот чем мы должны поражать мир, принуждать его к правде, подчинять идее справедливости…
Приняли нас недоброжелательно. Мы полагали, что наша реальная деятельность мгновенно развеет трусливые предрассудки. Однако то, что призвано было стать потрясающим откровением, превращается в кропотливое прокладывание пути сквозь дебри общественной анархии – мы продвигаемся, прилагая кровавые усилия, не уверенные в завтрашнем дне, печальные и измученные.
Первый день мая – праздник весны и праздник надежды, братства и возрождения. Если даже вы не разделяете нашей веры – хотя бы признайте существование этого светлого дня, принадлежащего рабочему люду. Разве обреченный на триста с лишним дней забот, он не заслужил одного собственного солнечного дня? Обреченный на триста с лишним дней расовой, племенной, национальной или религиозной ненависти – не заслужил дня объединения? Обреченный на триста с лишним дней унизительного, кровавого физического труда – не заслужил одного дня признания его достоинства?
Мы отпраздновали этот день небольшим торжеством возле Памятника труду. Возложили венок в память тех троих, погибших при строительстве нашей школы. И в короткой речи выразили надежду, что человек человеку будет братом.
И вот официальная бумага в руках Умова, – бумага, видимо, серьезная, потому что бедный Умов облачился в свой генеральский мундир и повесил на грудь ордена. Мы долго ждали его возвращения. Он вернулся потный, мрачный и заявил, что едет в Петербург. «Вот им!» – и показал фигу, но в глаза не смотрел. Всю ночь просидел в школьном архиве, делая выписки, а потом набил бумагами портфель и уехал. Все были в ужасе. Шесть черных дней чудовищных сомнений и наконец – брызжущая ненавистью статья о нашей школе в полуофициальном издании – свидетельство того, что Умов отказался от взятки. Еще четыре дня тишины – и внезапный визит высоких гостей. Фига фигой, но честное лицо Умова сияло.
– Эй, мальчик, сколько тебе лет? – спрашивает высокий гость.
