Мать отдала сына учиться на столяра – только так и только на полгода. Она вдова, он – единственный сын, мать боится его потерять. Мальчик был слабым и забитым, когда мы отправляли его в деревню.
Вернулся он через неполных три месяца, взялся за работу – и мать взирала на свое дитя в страхе: уж не заколдовали ли его? Вернувшись домой, мальчик завоевал для нас боязливое материнское сердце – и вот они вместе снова постучались в школьные ворота, уже не ставя никаких условий. А еще через три года мать и сын – воспитанники школы – переселились в провинцию, чтобы нести людям свет и многоцветную песню о возможности счастливой жизни.
Это серые птички, невысокого, но прекрасного полета; нас это не удивляет, мы привыкли: сотни их пролетают через нашу школу и разлетаются по свету…
Как мало нужно человеческому духу, чтобы, сморщенный, пожелтевший от засухи, он снова зазеленел, набрался жизненных сил и красок, расцвел доверчивой улыбкой. Один воскрешающий дождь – и случилось чудо…
Миллионы полуголодных, озябших, задыхающихся в духоте, скованных бездумной работой, отравляемых ежедневно и ежечасно людей, людей истязаемых, унижаемых и оскорбляемых – и все же существует некое подобие общества, существуют даже некая иллюзорная гармония и даже некие вроде бы удобства, придающие жизненному болоту очертания культуры.
Сотни лет чудовищного рабства мысли – и все же мысль живет, несмотря на костры и виселицы; бредет, оставляя за собой кровавый след, преследуемая и затравленная, и с каждым дуновением свежего ветра снова разгорается гордым, светлым пожаром творческого усилия. Все же существует наука, накапливаются знания; подведем итог героических метаний – и видим, что не все нужно разрушать, возводя храм знаний: тут обломок строительных лесов, там яма под фундамент или фрагмент добротной стены. Так что вскоре работа пойдет веселее.
Мертвая школа на протяжении десятилетий опустошала детские умы, преступно обкарнывала детские души, сознательно и последовательно убивала каждое самостоятельное устремление, каждый порыв юного вдохновения, в зародыше уничтожала каждое зерно будущего свободного ростка; но из этой школы все же выходили люди – правда, немногочисленные, – которые стряхивали с себя грязную пыль мертвых знаний и шли навстречу жизни.
И, несмотря на всю силу их духа, сколько же в них покорности, наивности! Сколько смирения и легковерности. Этих людей прошлого лишили всего, что составляет жизнь, их живые души и тела держали в темных могилах, веля верить, что они живы, – и они верили.
Их сковывали кандалами мертвого труда от колыбели до могилы, у них отбирали все, что дает лучезарная улыбка жизни, у них отнимали детей, насиловали жен и дочерей, разрушали семьи, над ними издевались так, как только умеет издеваться бездушное безмыслие, – и при этом велели верить, что так желает Бог. И они верили – что так желает добрый и справедливый Бог.
Им велели ненавидеть таких же несчастных и обездоленных братьев только за то, что те носят другие имена и словами другого языка называют свой черный хлеб и черную долю, – и они ненавидели.
Им, наконец, велели верить, что они ненавидят добровольно, что они сами виноваты, если дела плохи, что они по собственной воле отдают своих дочерей в публичные дома, – и они верили. И вера эта столь глубока, что труднее всего убедить их в том, что они ошибаются.
Милые, порядочные дети прошлого, с вами у нас больше хлопот, чем с сегодняшними детьми, – потому что глаза ваши уже не так хорошо видят, слух подводит, а мысль проложила глубокие борозды, по которым она способна брести лишь в двух направлениях, туда и обратно, – и утратила желание и способность делать усилие, чтобы выбраться из узкой колеи и оглядеться по сторонам.
Как вы неловки, как смешны, как ущербны…
Светлый, чистый час веры, ты говоришь, что достаточно дать миру эти несколько тысяч подлинных людей, что достаточно этих немногих подлинных людей подмешать в гущу мертвых душ, бледных и неподвижных, что достаточно тех, кого воспитали и воспитают несколько школ жизни, что их достаточно, дабы подтолкнуть мир к новому пути, – и я тебе верю.
Так будь же благословен…
Против ломбарда при школе яростно восстало «здоровое» общественное мнение. Заставить нежную детскую душу столкнуться с институцией жестокой, грубой – значит подвергнуть ее серьезной опасности. Детская душа может преждевременно заледенеть, очерстветь.
Через ломбард непрерывным потоком протекают бесконечные заботы маленького человека. Те, кто вот-вот утратит почву под ногами, кто лишь последним усилием воли держится на поверхности, кто отчаянно защищается от призрака окончательного фиаско, кто угасающим взором смотрит вслед гаснущей искре надежды, – все они приходят сюда, чтобы, может, в последний раз с гордо поднятой головой обратить в деньги вещь, инструмент, сокровище – но не тело, не совесть…
