И вот в сумерках вчерашнего дня вырисовывается новый врач – чиновник и купец. Кое-где можно еще заметить припозднившихся философа или шута, но на них уже поглядывают недоверчиво.
А врач-человек – где же он?..
На протяжении двадцати лет сумеречная школа вчерашнего дня учит будущего врача читать черные значки на белой бумаге, а затуманив его зрение, притупив слух, усыпив утомленный разум, – бросает внезапно в пучину сложнейшей жизни, – жизни, в тысячах направлений расходящейся от неведомой нормы.
Эта школа так ценит звучание слов, что живого человека показывает будущему врачу лишь изредка, не позволяя слишком приблизиться и только объясняя, в какой таблице можно о нем прочитать, что о нем написали и сказали, чего ему не хватает, согласно другим таблицам, которые были или будут созданы, – а может, создаются сейчас, но не здесь. И живой человек превращается в крошечную точку на огромном памятнике, сложенном из трупов людей и трупов книг.
Эти последние подавляют, подчиняют себе юношу, который обладает уже и страстями, и вредными привычками, который уже не бескорыстен и самоотвержен и уже задушил в себе насущную потребность действовать, – захлестывают волной новых слов, ослепляют молниями чужих красок и чужого пламени – и наконец приказывают:
– Ты врач, иди же и лечи людей.
Врач подходит к больному и смотрит, удивленный:
– Это не книга, оно двигается. Что же мне с ним делать?
В книге все было объяснено, одно дополняло другое, каждое слово стояло на своем месте, знакомое и понятное. А тут нечто новое, подвижное, если и книга, то написанная на единственном языке, оставшемся для юного врача иностранным, – языке жизни. Ориентируясь на десять понятных слов, он должен прочитать всю страницу; это он, может, еще бы и сумел, ведь его учили математике, и он умеет решать задачки. Но из этих десяти три слова друг другу противоречат.
И врач беспомощно опускает руки.
На помощь ему тут же приходит опытный самоучка:
– Вот две условные истины, которых тебе должно хватить до гроба.
Но что здесь ложь, а что правда?
И врач узнает, что правдой является и то и другое, просто его лишили самой ценной, самой плодотворной половины жизни.
Юристам живых людей вчерашняя школа и вовсе не показывает.
И когда банкротство школьной системы сделалось очевидным, заговорили о ее недостатках и изъянах, – но ведь недостатки можно восполнить, а изъяны ликвидировать. Здесь же следует все разрушить до основания.
Больница так срослась с нашей школой жизни, что, ликвидировав ее, мы бы безвозвратно уничтожили все здание. Страдания тела столь тесно связаны с жизнью, что без больницы нет и быть не может общего образования. Проглядеть эту истину могла только совершенно слепая школа мертвой бумаги, ленивого созерцания, бессмысленных сказок и умственных шарад. Больница учит видеть и из увиденного делать выводы, требует вдумчивого действия, непрерывной творческой работы мысли – и контроля над своими мыслями. Действовать решительно, разрешая мелкие сомнения и стремясь к тому, чтобы для них не оставалось места! Больница – это прекраснейший учебник естествознания и социологии; истины, которые он провозглашает, нельзя опровергнуть, вопросы, которые он задает, писаны огненными буквами, от обвинений его нельзя отмахнуться. Нет такой области жизни, которая под его мощным давлением не приняла бы форму очевидной, четко сформулированной проблемы, ясной и животрепещущей.
Нет воспитанника, который не прошел бы через то или иное отделение больницы, нет такого, чье мировоззрение она бы кардинально не изменила; многие остаются здесь надолго или навсегда.
Ученик нашей школы, переходя из приемной консультации или из читальни в приемную «Скорой помощи», попадает в знакомую ему по его собственному прошлому среду живых людей, ищущих помощи. Ученик, который из кухни или столовой при мастерской переходит в кухню или столовую больницы, опять-таки обнаруживает привычные условия труда; дежурство в больничной палате только некоторыми деталями отличается от дежурства в спальне интерната. Кто ловко готовил овощное пюре и молочную кашку в яслях, тот, оказавшись в аптеке, легко поймет, как делается лечебная мазь. Снова только последовательность действий, более или менее сложных, шагов, требующих все большей ответственности.
