Драгоценная Минута не сумела проследить за этим вздохом, потому что тут же впала в размышления о том, что бывает, когда экономят минуту… Бывает прекрасно, решила она. Во-первых, час тогда становится длиннее на одну минуту. Стало быть, он может передать сэкономленную минуту другому часу – и тогда тот, следующий, час передаст эту минуту очередному, следующему за ним часу… и так далее. А Самый Последний Час – тот, который называется «Двенадцать Часов Ночи», – передаст эту минуту новому дню! Когда же закончится последний день месяца (который называется иногда «Тридцатое», иногда «Тридцать Первое») – он передаст минуту новому месяцу, потом последний месяц (он называется «Декабрь») передаст её новому году, новый год – новому веку, новый век – новому тысячелетию… Что касается нового тысячелетия, то оно, конечно же, добавит эту минуту к истории всего человечества… и будет тогда у нас ИСТОРИЯ ВСЕГО ЧЕЛОВЕЧЕСТВА длиннее на целую минуту, а ведь это же просто замечательно!
Тут Драгоценная Минута счастливо улыбнулась – от радости за всё человечество – и в сердце своём послала привет прежним соседям по карману: она поняла, что и их тоже, скорее всего, сберегли – причём для
Башмак родился в прекрасной семье Башмаков. Все они были тружениками, и каждая пара готова была к тому, чтобы честно отхаживать свои мили: милю за милей – топ-топ, топ-топ, топ-топ… Старый Башмачник дал им всё необходимое для этого: и толстую подошву, прошитую добротной смолёной дратвой, и крепкий надёжный каблук, и мягкую прочную кожу…
И наш Башмак был не хуже других: ярко-коричневого цвета, с замечательным тупым носом и красно-белым витым шнурком, продёрнутым в блестящие серебром колечки. Брата ему Старый Башмачник тоже подарил: такого же красивого, как и сам Башмак, и повторяющего его словно в зеркальном отражении. Это Старый Башмачник для того устроил, чтобы нашему Башмаку не было одиноко на дорогах его жизни. «Эх, так да не так, два башмака пара!» – любил повторять Старый Башмачник.
Эх, так да не так… То ли случилось у Старого Башмачника весёлое настроение, то ли день был особенно солнечным, только наш Башмак вышел из его рук не обычным Башмаком, а Башмаком
Но вот пришло и его время.
– Неплохие башмаки, – сказал тот, кто отныне должен был стать хозяином этой пары, и отсчитал деньги.
– Эх, так да не так, два башмака пара! – усмехнулся в усы Старый Башмачник и расстался с башмаками.
– Ты теперь стихов не пиши! – тихонько шепнул Башмаку брат. – Этим только в юности занимаются. А теперь, когда ты стал взрослым и тебя купили, о стихах надо забыть.
Башмак быстро кивнул в ответ: он не слышал слов брата. Он в этот самый момент стихи писал, а уж когда Башмак стихи писал, то ничего не слышал.
На следующее утро хозяин надел башмаки и отправился на работу. По дороге он раз пятнадцать на левую ногу споткнулся, и это его весьма озадачило. «И чего это я всё спотыкаюсь?» – недоумевал он, даже и не подозревая, что один из его башмаков всю дорогу стихи писал:
Ну и так далее… Ритм, сами понимаете, странноватый: вот хозяин и спотыкался.
И вечером, когда с работы домой шёл, опять всё спотыкался. Хуже того: ни одной лужи не пропустил по дороге – в каждой побывал. Ноги так промочил, как… как никогда раньше не промачивал! Что за ерунда, в самом-то деле! Где уж ему было сообразить, что Башмак опять всю дорогу стихи писал:
Ну и так далее…
Дома пришлось башмаки внимательно осмотреть: вроде бы всё в порядке. Хозяин поставил их сушиться, а сам сел ужинать.
– Ну что, понял теперь, к чему стихи приводят? – корил Башмака брат. – Брось ты это занятие, ты ведь башмак! Тебе на роду написано отхаживать свои мили. Представь себе, что было бы, если бы Шляпа захотела летать, а Пальто – танцевать!
– Прекрасно было бы! – весело откликнулся Башмак и – опять за стихи.
Ну и что вы думаете? Правильно: вместо того чтобы просохнуть как следует, он за ночь весь покоробился.
Понятно, что долго так продолжаться не могло – настал день, когда хозяин сказал, разглядывая башмаки:
– М-да, быстро же
