Я как раз заканчивала портрет спящих в капсуле девочек-близняшек, как вдруг увидела, что люди бегут к отсеку для шаттла. Кинулась за ними, вдохнула медный запах, а потом заметила мешки для трупов, из-под которых натекла лужа крови. В другом конце зала на полу лежал в позе эмбриона пилот шаттла и рыдал. Гранту было лет двадцать пять, но сейчас, дрожащий и одинокий, он походил на ребенка. Я села рядом и погладила его по спине. Он подполз чуть ближе и проговорил:
– Они вылезли из песка. Я не заметил, как они подобрались.
Медики облили мертвых белой пеной, чтобы не допустить на судно незнакомые бактерии. Раненых по порядку увозили в лаборатории на осмотр – рядовой первого класса Шон Митчелл, доктор Ричард Пичоуз, брат Гранта шеф Лемминк. Я все стояла, рассматривала лагуну и до того, как охрана задраила двери, успела заметить возле входа мертвое существо – насекомое в метр длиной, нечто вроде многоножки со стрекозиными крыльями и головой в виде туннелепроходческой машины. Я снова села рядом с Грантом. Он держал в руках сложенное в несколько раз фото.
– Помочь тебе чем-нибудь? – спросила я, не зная, что еще предложить. – Не хочу оставлять тебя здесь.
– Мы с братом записались на миссию, потому что поняли, что на Земле нас ничто не держит, – рассказал Грант. – Отец и мама умерли во вторую волну.
– Мне жаль, – ответила я. – Я точно ничего не могу для тебя сделать? Может, позвать кого-то из экипажа?
– Нет-нет. – Он медленно поднялся на ноги и оправил униформу. Потом вручил мне фото своей семьи возле Большого Каньона – им с шефом на снимке было не больше десяти. – Но вдруг ты сможешь изобразить это в виде фрески.
– Конечно.
Сжав его руки, я вспомнила, как в начале пандемии, когда люди только начали умирать, рисовала для соседей – они приносили пироги и запеканки и просили запечатлеть своих детей и супругов такими, какими их помнили.
Экспедиция складывалась трагически, и я, конечно, задумывалась, не лучше ли нам было остаться дома. Улетали мы в отчаянии, но в сердцах теплились надежда и любопытство. Мы не желали верить, что встретим так много неподходящих планет – слишком холодных, слишком жарких, слишком влажных, слишком сухих, слишком опасных, тех, где отсутствовали условия, необходимые, чтобы мы смогли выжить и возродиться. Но Росс почти подошел, если не считать гигантских насекомых-убийц. Командир напомнил, что даже если на Земле все наладилось, наша колония может стать для ее жителей планом В на случай, если произойдет еще что-нибудь. И что пути назад все равно нет. На следующий день мы провели панихиду. Все, кто не спал в стазисе, встали кружком на смотровой площадке возле трех серебряных капсул.
– Мы собрались здесь, на орбите чужого мира, чтобы почтить невероятную жертву наших собратьев из экипажа, – начал командир.
Народ уткнулся в планшеты, личные дела погибших изучали как программку мероприятия. Многие из нас ничего о них не знали. Командир все говорил, Грант подошел к капсуле брата, открыл ее и положил ему на грудь плюшевого мишку и фото родителей в рамке. Знакомые погибших последовали его примеру – стали открывать капсулы и класть туда памятные вещицы – письма, медали, Библию, свитера, бейсбольные перчатки. Потом охранники отволокли капсулы к ближайшему шлюзу, и мы стали ждать приказа командира.
– Выпускайте, – скомандовал он.
Зал и коридоры омыл алый свет, завыла сирена, предупреждая, что открывается наружная дверь шлюза. Один астробиолог заиграл на трубе «Тэпс», чтобы заглушить шум. Потом сирены смолкли, труба взвыла в последний раз, и в наступившей тишине три капсулы поплыли в темноту. Глядя, как космос поглощает гробы, я впервые за много лет подумала о том, что так и не увидела тело Клары – русские кремировали ее, не спросив нашего согласия, и отправили в Америку, как посылку. Иногда я думала, а что, если это был не ее прах? Мне нужно было самой увидеть тебя, потрогать руками, чтобы избавиться от фантазии, что моя дочь на самом деле жива. Я заставила себя поверить, что частички костей в самом деле принадлежат ей, чтобы двигаться дальше.
– Это их планета, – сказал командир. – Мы не станем уничтожать внеземную жизнь, не станем подчинять нашей воле этот или любой другой мир. Если для нас не найдется ничего подходящего, возможно, нам придется вернуться.
