Какаду полностью

– Холодно, Кларк. – Она накинула невесомый, невидимый газовый шарф. – Пойдемте лучше в duomo. Он будет chiuso[33], если не поторопимся.

Бриз сдул часть пара с городского котла. Огни загорелись, вокруг запахло растительностью и гнилью. Ей представилось, как гигантское фиговое дерево качается в ночи, тряся черными волосами. Представилось, как набухли ее груди под белым плиссированным платьем.

– Вы правы, пойдемте, не то вечерню пропустим. – Не перекрестился ли Кларк в темноте?

Мужчинам следует быть храбрее. В целом они и правда храбрее женщин. Это она содрогается от ужаса, как будто отец предложил ей какое-то неприличие и она знает, что способна на это. Ей предстоит взмыть ввысь или рухнуть в бездну по собственной воле.

Пройдя сквозь густеющий мрак так быстро, как только позволяли ее неуклюжесть и дремлющий полиомиелит, они достигли раскрытых дверей.

На входе она отпрянула. Вернулось мерзкое впечатление детства, когда один такой выскочил из кладовой для мяса и ударил ее в лицо. Что там, под панцирем? Ну конечно, scarafaggio![34] Черный. Ничего не оставалось, как только размазать его по узорному мрамору.

Чарльз побрился (флюс осложнял дело), натер подмышки дезодорантом, надел темный костюм, который они отдавали в глажку – скорей по привычке, чем в ознаменование чего бы то ни было. Галстук, тоже темный, в узкую белую полоску, мог быть клубным или школьным, но не был. (Айви купила его, думая, что ему понравится.) Заправив в нагрудный карман спрыснутый одеколоном платок и посмотревшись в зеркало, он подумал, что незнакомцы, особенно иностранцы, могут счесть, что он выдает себя за кого-то другого. Эта мысль возникла в том числе из-за флюса. Чарльз вспомнил, что у него болел зуб. Повторное мытье рук входило в набор его ритуалов – он как будто готовился осматривать пациента.

Пациенты любили Айви, присылали цветы ее телефонному голосу. Он чуть не задохнулся от духов в тесном лифте, но выскочил как раз вовремя – к вазе с пластиковыми туберозами, над которыми кружила живая пчела.

В салоне было практически пусто, не считая пары неизбежных голландцев. В дальнем углу сидела с книгой (вернее, с двумя) их американка, поставив свою вместительную кожаную сумку на ковер рядом. Он не подошел к ней отчасти из уважения к ее неамериканскому занятию, но больше из-за того, что за их дружбы всегда отвечала Айви.

Сев в другом углу, напротив миссис как там ее – Скадамор? – Чарльз заказал скотч с содой и приготовился к худшему. (Будь с ним Айви, они бы пили кампари, это же намного дешевле, милый. Не намного, но он ни за что бы не стал ей перечить.)

Вот дождется ее, и они пойдут ужинать. Предсказывали лунное затмение: он видел уже несколько таких и одно солнечное – в двенадцать, через закопченное над свечой стеклышко. Несколько раз избежал конца света, который некая эзотерическая организация теперь предсказывает опять. И как его угораздило родиться неверующим? Хотелось бы верить хоть во что-то – не в Бога, это уж слишком претенциозно, – в конец света хотя бы.

Он откашлялся и подумал, не подойти ли к американке, но так и не подошел.

Не забудет ли Айви посмотреть на луну в этом несчастном саду? Надо было напомнить ей. О конце света они ни разу не говорили – каждый заранее знал, что другой даже думать ни о чем таком не желает. Природа и образование чудесным образом избавили их от ожидания апокалипсиса.

Чарльз испытывал сомнения только во сне, в полусне и в приступах боли, но сейчас зуб у него прошел.

Он сидел на краешке стула, ни о чем особо не думая, и рассматривал свои руки. Ему нравилось думать, что они не столько чуткие (опять-таки претенциозно), сколько рабочие; не руки творца, но много раз помогали продлить чью-то жизнь – трудно сказать задним числом, к добру или к худу.