Вполне разумно, как он и ожидал. Она склонилась над ним и поцеловала, тоже ожидаемо, в губы, хотя никогда раньше, во всяком случае в шесть вечера, не делала этого.
Айви Симпсон в белом платье взяла было быстрый темп, но вспомнила, что чем дальше на юг, тем позже запирают ворота в парках и что ее ноги при всей их кажущейся молодости могут забуксовать, если идти вдоль ограды. Поэтому она двинулась прямо через алмазную пыль, и этот туземный маршрут столь же неизбежно привел ее к цели.
В саду она пару раз огляделась по сторонам, хотя решила не делать этого. Ей хотелось найти что-то успокоительное – ребенка, к примеру. Вообще-то здесь носились туда-сюда целые стайки детей, но она, если честно, никогда не умела вести себя с ними – при ней они замыкались. Деревья в этом чахлом парке тоже не откровенничали, сухие и ломкие, с корой как старая рассохшаяся корзина. Только в одном углу, где вместо пыли лежала грязь от утиного пруда, листья были свежими и мясистыми и к мраморным скамейкам липли освобожденные голоса.
Айви покрылась мурашками. Ее пугала эта чаща, пахнущая утиным пометом.
Еще больше она встревожилась, услышав вблизи за кустами что-то вроде львиного рева. Разве сумеет она спастись на своих подламывающихся ногах, в хорошо видном белом платье? И что тогда будет с Чарльзом?
Она заметила, что все дети теперь бегут как раз в эту сторону, прямо на рев. А вот и он, за лаврами, где в ряду пустых клеток только одна и занята: лысый зад, спутанная грива, одного глаза нет – еще живой, еще способный на ярость. Дети толпились перед загородкой из колючей проволокой у клетки, а лев кидался на них и рычал. Несмотря на запущенный вид, он, возможно, наелся сырого мяса, и из его пасти могла капать кровь. Дети, зная, что они в безопасности, тыкали в него кто тростинкой, кто сорванными лавровыми ветками. Немногочисленные родители, все в черном, отчего их кожа и зубы казались еще желтее, улыбались с благодушной апатией.
Айви знала, что должна что-то сделать, но что?
–
Кто-то из черных взрослых хмыкнул, только наполовину понимая сумасшедшую
Айви, хуже того, сама понимала, что сострадает так же заученно, как и говорит, и что причина ее волнения куда более личная.
Она прошла мимо пустых клеток туда, где стоял он, ероша волосы на затылке и с преувеличенным интересом глядя перед собой. Теперь она видела, что соседняя со львом клетка тоже занята – больным, жмущимся в угол волком.
– Какой стыд! Неужели ничего нельзя сделать? – спросила она громко, перекрывая рев и показывая на дразнящих зверя детей.
– Нет, – заверил он. – Будь мы местными, тогда… и того бы не сделали.
Они посмеялись, довольные своим иностранным, выше местного, уровнем.
Айви поняла вдруг, что заморенный волк значит столь же мало, как и лев. Он существует лишь потому, что они с Кларком Шеклоком стоят перед его клеткой, и перестанет существовать, как только они уйдут.
Она подумала, не сказать ли что-нибудь об их удивительной встрече, и решила не говорить. Это обратило бы ситуацию в шутку, в то время как жизнь со всеми уготованными ею проклятиями держатся на серьезности.
Шеклок, как видно, тоже понимал это. Он отбросил обычный шутливый вид, весь покрылся крупными каплями пота, и волны жара из его телесных глубин били в Айви, словно в скалу.
– Я вот думаю, не съездить ли нам в Сан-Фабрицио перед ужином. Такое зрелище нельзя пропускать.
– Да, не хотелось бы, но ведь вы уже были там утром?
– Имелда в первый раз только инвентаризацией занимается.
– Ну, тогда… – согласилась Айви.
Об отсутствии Имелды и Чарльза не упоминалось, но она успокаивала себя тем, что оба они знают о недомогании Чарльза.
Следуя с открытыми окнами сквозь влажную серую жару, она сочла нужным заметить:
– Я читала, что там великолепная панорама.
– Если смог позволит ее разглядеть.
Похоже, что не позволит: городские испарения множились вокруг, точно плесень.
– Я всё же надеюсь, – выпалила Айви, ухватившись на крутом повороте за ляжку Кларка.
Он точно не сам положил туда ее руку, поскольку смотрел с нескрываемым удивлением на тронутую веснушками кожу, на облагороженное временем кольцо, на истонченный тем же временем палец под ним.
С ее стороны это было, конечно, вульгарно, хотя опыт Айви по части вульгарности был невелик: она не обращала внимания, когда кто-то пукал, не реагировала на рискованные мужские шуточки и ни разу не напивалась пьяной, хотя порой интересовалась, каково это. Это не она, а трясучий «фиат», исторгнувший из нее теперь что-то вроде хихиканья. (То ли дело их с Чарльзом устойчивый «Ровер»!) Смех, преследующий их на поворотах, мог свободно принадлежать Обри Тиндаллу: отцу бы это понравилось.
– Вы сказали «до ужина»? – пролепетала она, убрав руку.
