– Нет, сегодня мы для экскурсии непригодны, – сказала она со смехом и не стала развивать эту тему.
– А мы все утро пробыли в Сан-Фабрицио. – Это, похоже, впечатлило миссис Шеклок еще меньше обычного.
– Это что-то! – добавил Кларк.
Айви показалось, что он снова хочет поделиться с ней каким-то секретом, как вчера, когда показывал с платформы Храма Согласия в сторону Порто-Эмпедокле, только сейчас тайна была поглубже.
– Я твердо намерена посмотреть Сан-Фабрицио, даже если всё против этого! – выпалила Айви на полном серьезе, подпираемая билетами на самолет в сумочке.
Ее желание, почти осязаемое, отскочило от стенки как бы друзей, и коленки у нее задрожали, как при открытии, что в мнимых сотах кишат не пчелы, а мухи.
Но в следующий момент она собралась, и ей стало все равно, увидит она Сан-Фабрицио или нет. В конце концов, они с Чарльзом читали о нем и видели его фотографии в доме на Вонгабурра-роуд – вот что главное.
– Надеюсь, вам понравится ланч, – сказала она, обращаясь в основном к миссис Шеклок, приспустившей плотные кремовые веки.
– По крайней мере мы знаем, чего ожидать, – сказал Кларк.
Уходя от деликатной ситуации – они явно знали, что Чарльзу плохо, но не хотели об этом спрашивать ради собственного спокойствия, – он с улыбкой оглянулся на Айви. Видя, что его превосходные зубы испачканы соусом тартар, она четко представила, как пахнет у него изо рта.
Лифт, как ни странно, ее дождался.
Чарльз Симпсон, скованный то ли сиестой, то ли лихорадочным бредом, силился удержать расползающеся видение. В конце концов он проиграет, конечно. Трещины, белые, как кость, ширились. Челюстная кость, и в центре всего воспаленный зуб в виде спелой лопнувшей фиги. Когда всё кончилось, Айви слезла с него, поняв, что это бесполезно. Главное разобрать мусор на этом пляже: плавник, китовые ребра, подмокшие яблоки. Разобрать и построить. Хотя нет, эти бесконечные белые арки строятся сами собой.
Айви вообще-то сидит на желтой табуретке и смотрит в зеркало в комнате, где они вместе живут. Она оделась и причесалась. Шейные позвонки сильно выпирают над воротником белого платья. Она чистит щетку для волос и сбрасывает очески туда, где должна стоять мусорная корзина.
В это время дня, куда они оба не очень-то вписываются, слишком близко к ночи, чтобы считать прерванный сон чем-то больше непозволительной роскоши, их отношения кажутся до боли непрочными.
Айви сказала, отвернувшись от зеркала, – выходит, она тоже смотрела на него спящего:
– Ты хорошо поспал, дорогой. Не проснулся даже, когда у меня щетка упала.
– Да, вздремнул, кажется. Позже обычного. – Щетина царапала подушку; совершенство, как эстетическое, так и моральное, смущало его; это всегда дело случая, в то время как он приходил к верным врачебным выводам лишь самым проторенным путем.
Он надеялся, что его любовь Айви никогда не смущала. А может, и да. Она повернулась к нему, не вставая, с щеткой из слоновой кости в руке. Подобающе серьезная, с влажным взором, но после сна всегда так.
– Я пойду погуляю, – сказала она. – Бриз дует.
Свет и впрямь изменился – желтизна сгустилась и напоминала бы пастилки для горла, если б не перемещалась все время; Чарльзу вспомнилось, как дрожат листья австралийского баньяна.
– Что ж, сходи, если хочешь. Я, может, встану потом, оденусь. Глядишь, и съем что-нибудь.
– Да, проскочим до столпотворения.
Айви любила употреблять мужские словечки, думая, наверно, что их это уравнивает. Он часто порывался сказать ей, что это звучит как фальшивая нота, но так и не решился, боясь задеть ее чувства.
– Что-нибудь мягкое, но питательное, – заботливо предположила она. – Я слышала, Сицилия своим мороженым славится. – Как будто они оба не слышали или не читали об этом. Люди, живущие в браке, склонны к забывчивости, с какой бы стороны ни смотреть.
– Куда думаешь пойти? – спрашивает Чарльз.
– К Вилле Джулия. – Быстро, не задумываясь.
– Куда-куда?
– К Вилле Джулия, – повторила она без итальянского акцента, боясь показаться претенциозной.
– Разве она не в Риме?
Она знала, что оба они подумали о так называемых «этрусских супругах»[29], будучи на самом деле всего лишь Чарльзом и Айви.
– Нет, дорогой. – В ее голосе прорезались тревожные нотки. – Помнишь сады вдоль улицы? Мы еще в первый вечер за ограду заглядывали. Жуткая сицилийщина скорее всего, но больше здесь, кажется, подышать негде.
