Задним числом его зазнобило. Он сцепил руки в замок и покосился на американку – заметила она или нет. Вряд ли, Айви никогда не замечала. В его мыслях ни намека на кровь, все его убийства слишком методично продуманы. Он боялся только, что его обвинят в том, что он сотворил неумышленно. Маленькие девочки; ни о чем не подозревающие старухи с пульсирующими зобатыми шеями; его драгоценная Айви с булькающей и брызжущей трахеей в пыли.
Он снова глянул на миссис – Шеклок? – но она листала свои книжки, будто искала ответ в той, что поменьше. Его удивляло, что ей, что кому бы то ни было кроме Чарльза Симпсона, нужно непременно подтверждать что-то.
Подойдя к ней, он спросил:
– Вы знаете, что сегодня должно быть затмение?
– Да, Кларк, кажется, говорил что-то.
Она улыбалась, но Чарльз не чувствовал, что эта улыбка предназначена ему персонально. Однако она отложила книгу, закинула руки за голову, и обвила белыми мускулистыми икрами ножки стула, словно он, появившись в ее орбите, явился для нее скорее приятной неожиданностью, чем докучным вмешательством.
Чарльз взглянул на запястье.
– Если выйдем на улицу, можем его увидеть.
– Оставляю это Кларку. Астрономия – не моя тема.
– Какая же тогда ваша? – Он зачем-то сел рядом с ней, говоря как напыщенный педант с миной неумелого любезника.
– Да я вообще круглая невежда.
Он почти соприкасался коленями с этой сливочной богиней, чья невозмутимость придавала ее зевкам, икрам и даже признанию в невежестве некое растительное достоинство.
– Кларка это устраивает, – продолжала она. – Я могла бы научиться всему, что он и все прочие от меня ожидают, не такая уж я тупица. Но пришла к выводу, что куда лучше просто существовать. Разве плохо?
Будь она богиней или обыкновенным овощем, ему казалось, что из них двоих невежда именно он. Но Имелда Шеклок, как видно, об этом не ведала – может быть, ее целиком занимало то, что она называла существованием.
– Счастливее всего я была, когда мы только что поженились и жили в Вермонте. У нас был каркасный дом и не так много денег – если сравнить с тем, сколько стало потом. Я сама пекла хлеб. Запах хлеба и запах снега самые чистые из всех. Снег лежал почти всю зиму, и я кормила животных, которые приходили к дому. Знала их всех и знала каждый дюйм дороги, ведущей в город, потому что таскала на себе все покупки.
– Муж вам не помогал?
– Помогал, но Кларку всё быстро надоедает. А я пыталась тогда стать писательницей.
– Разве он сам не пишет?
– Нет-нет. Вовремя осознал, к счастью, что это не для него. У него появились деньги, и он приобрел Бертонвильского Гойю – ну, про это вы уже знаете. – Ее большое сливочное лицо принимало его посвящение в культ как должное. – Всё зависит от того, как смотреть, как к этому относиться. Гойя, даже подлинный, не для всех, но это не отменяет его, ведь правда? Отмена значила бы, что миру недостает поэзии, или безумия, или чего угодно. Поэтому моему Бертонвильскому Гойе нужно позволить существовать для меня и для пары-тройки других людей, потому что это одно из окон. Вы понимаете, правда? Кларк не хочет понять.
Чарльз не понимал, но поскольку он ничего не смыслил в искусстве и нервничал из-за этого, то пробормотал «да», которое можно было принять и за «нет», успокоив тем свою совесть.
– Кларк хочет поклоняться, – продолжала Имелда, – но не прощает изъянов. И в искусстве, и в людях, особенно в женщинах. (В других обстоятельствах бдительность Чарльза могли бы усыпить и мраморные позы богини, и особенно, палимпсест ее откровений.) – Это не дает ему покоя, гонит открывать что-то новое. – Она смотрела на Чарльза с серьезностью, которую ее отстраненность еще более углубляла. – Бывает, что и в буквальном смысле – видит Бог, мы всегда в дороге, – но я скорее имела в виду его отношения с людьми. И картины, которые он собирает. Отказавшись от мысли стать писателем, он полагает, что в нем таится художник. Но он всегда заканчивает там, где и начал: его тормозят изъяны, главный из которых – он сам.
Чарльз пришел к столь ясному пониманию Кларка Шеклока, что мог написать его портрет, если б умел: глаза, горящие от лихорадки вечных исканий, губы, отполированные множеством «отношений», и пара прозрачных яичек, одно из коих значительно ниже другого.
Он закашлялся от таких мыслей.
– Я люблю его, – сказала Имелда с контральтовой серьезностью, в которой специализируются американки.
Чарльз и Айви не употребляли слова «любовь» даже между собой, не говоря уж о незнакомцах.
– Как по-вашему, «фиат» – приемлемая машина? – спросил он поэтому и добавил без надобности: – На ходу то есть?
Миссис Шеклок отнеслась к его вопросу как к естественному результату их разговора.
