Какаду полностью

Она забыла спросить про зуб, чтобы не забыть утром спросить про стирку и чтобы в эту последнюю (слава тебе господи) ночь написать письмо Кларку Шеклоку. Зачем бы, кажется, писать случайному знакомому в иностранном отеле, но мама ее так воспитала (дорогая убрать за собой как и выразить признательность ничего не стоит). В неопрятности ее никто бы не обвинил, а в качестве жены врача она никак не могла поддаваться вульгарным импульсам, проявлять забывчивость и поощрять низменные эмоции.

Она пробудилась от изнурительного полусна с содроганием, в неудобной позе – неудивительно, что в памяти застрял образ большой скользкой рыбы. И нашумела, должно быть, но Чарльз, милашечка, спал себе дальше, на что только мужчины способны.

Итак: «Дорогой мистер Шеклок». И миссис тоже? Можно, конечно, и ей написать, исключив его; странно, почему ей раньше в голову не пришло – вежливое безличное письмецо. Хотя нет, вряд ли. Имелда сама такая безличная. Читать прилюдно «Обрученных» в оригинале, подумать только.

Тогда «Дорогой Кларк»? Ну уж нет! Она снова уснула наполовину, но проснулась, однако, рано. Лучи света, которые позже сгустятся в каучуковые полосы, лежали на пыльном ковре в относительно бледном, невинном виде.

«Дорогой мистер Шеклок», начала Айви, не зная, как продолжать. Но продолжение последовало быстро то ли благодаря гостиничной бумаге, делавшей этот акт менее личным, то ли потому, что она ночью разрешила часть своих затруднений.

«…сообщить Вам в этом коротком письме, что нездоровье мужа вынуждает нас уехать раньше, чем мы надеялись и планировали. Утром мы улетаем в Рим. Можете легко себе представить, как мы разочарованы. Не увидеть Эриче и пьяцца Армерина – настоящий удар!

Лишь благодаря Вам и миссис Шеклок мы увозим с собой воспоминания более благоприятные, чем они были бы без знакомства с вами. Вы помогли нам миновать самые опасные сицилийские мели…»

Нет, это как-то не очень. Не слишком ли далеко она заходит? И не слишком ли абстрактно выражается, учитывая, как далеко зашла?

«Чарльз, на чье суждение я всегда полагаюсь – оно почти каждый раз совпадает с моим, – мог бы счесть мои сицилийские впечатления странными, но Вы, с кем я была в Сан-Фабрицио…»

Нет, не станет она впускать этого Шеклока в свой мир расплавленного стекла.

«…лучше поймете, что напряженные и весьма неприятные последние дни усилили его действие на мою нервную систему до крайности.»

Она отстранилась и написала:

«Искренне Ваша Айви Симпсон».

Будь она менее искренной, целое сочинение настрочила бы, наслаждаясь своим умением искусно лавировать. Но лучше уж скрыть свой – нет, не позор: никто, кроме разве что Шеклоков, не вправе судить ее мысли. Она лизнула кромку конверта, приятно пахнущую, но на вкус горькую.

Вопреки Чарльзу, который не хотел сообщать об отъезде американцам (еще в аэропорт потащатся, чего доброго) она отдала письмо портье, когда они расплатились.

– Per il Signor e la Signora Shacklock, – на безупречном итальянском сказала она, хотя письмо предназначалось только ему.

– Мистер и миссис Шеклок утром выписались, – ответил по-английски портье, даже в книгу не заглянув.

– Вот как? Вы уверены?

– Раз говорит, значит уверен, Айви.

А она-то считала этого портье симпатичным.

– Если они, как вы говорите, уехали, то должны были оставить адрес, по которому им писать? – упорствовала синьора Симпсон.

Портье соизволил свериться с записями и ответил мрачно:

– Адреса нет.

Его нахмуренная физиономия и сальные губы могли бы стать ее последним впечатлением от ненавистного города, если б не аэропорт, где толпы дядюшек, тетушек и кузенов встречали рейсы с Пантеллерии, с Липари, с Лампедузы, из Рима.

И расплавленное стекло Сан-Фабрицио о Боже до сих пор колыхалось в ней.

На углу пьяццы недалеко от гостиницы, где они обычно останавливались, Чарльз купил очередную жуткую гребенку у подслеповатого уличного торговца.

– Скажи ему, Айви. По-итальянски.

– Il signor desidera un pettine[40]. – Желание Чарльза, переданное ее мелодичным вибрато, звучало скорее как просьба.