Он накупил уже кучу таких гребенок – у нищих, лоточников, калек, слабоумных, в большинстве мошенников скорее всего. Она натыкалась на эти покупки в ящиках комода, в карманах пальто, в чемоданах, в автомобильном бардачке, даже у него в мастерской. Из-за них-то, помимо прочего, она за него и вышла, хотя тогда еще не знала о них.
– Не заглянуть ли нам в нашу церковь, Айви? Вспомнить старые времена? – предложил он с извиняющимся смешком.
– Почему бы и нет. – Сейчас ей хотелось одного: дать ногам отдых в тишине и прохладе.
Зимнее солнце все еще ослепляло ее, когда они в сумерках сошли с поезда. Обри потащил ее с собой в горы, и ей это даже понравилось: можно было не вслушиваться в его монолог, который порой вообще прерывался, подавленный окружавшей их тишиной. Их разделяло благословенное молчание и солнечное кружево синих листьев.
Плоский воздух города и слизистый блеск его улиц поначалу казались невыносимыми. Она тут же надулась и плелась позади нога за ногу. Впереди ожидали долгая паромная переправа и математика, с которой надо успеть до утра.
Церковная музыка и пение, к которым ее учили относиться пренебрежительно, подтолкнули его зайти «поглядеть, в чем там, собственно, дело», вместо того чтобы сесть на трамвай до набережной.
Судя по табличке на паперти, шла вечерня – церковный жаргон она понимала плохо. Их как-то водили в церковь всем классом; творившееся там действо смутило и заинтриговало ее. Возможность познакомиться с ним в более интимной обстановке порадовала бы ее, не будь с ней Обри.
Простую кирпичную коробку не украшали даже пышные облачения и зажженные свечи. «Эстетическая ересь», – определил Обри, не понижая голоса. Но Айви, несмотря на его попытки растоптать как церковь, так и дочкину реакцию на нее, пребывала в экзальтированном состоянии.
Виду она, конечно, не показала. Сидела, сцепив горячие руки, скрывая как эмоции, так и бородавку, не желавшую отваливаться; Айви закрасила ее чернилами в школе, в момент скуки или отчаяния.
Обри же исходил презрением: «Смотри на нищих духом, Айви, и поучайся». Сам он, надо признаться, выделялся среди паствы своим грузным великолепием; свечи золотили его еще не окончательно распавшийся лик.
Прихожане в самом деле подобрались так себе: старушки, горбатая пожилая девушка в макинтоше, колченогий мужчина, мальчики с впалыми глазами. Решив не смотреть ни на отца, ни на них, она слушала плещущие вокруг слова. Ладан заползал в складки одежды, смешиваясь с дымом костра, который она разводила днем. Слова сквозь солнечное кружево синих листьев восходили в горную тишину, и она вместе с ними.
Если б она знала язык, то примкнула бы к голосам священников, горбуньи и колченогого. Ее лишили чего-то – впрочем, не такого уж важного.
– «…доколе царь был за столом своим, народ мой издавал благовоние свое…»[41]
«А все-таки впечатляет!» – подмигнул Обри, источая влагу всеми своими порами.
Священники и служки в дыму воскурений двинулись торжественной процессий через неф, и прыщавый юнец уронил кадило прямо под ноги Обри. Оно задребезжало, не переставая кадить. Обри так опешил, что ничего не сказал.
Нить между Айви и молящимися, бывшими здесь как дома, все же не порвалась – или да? Прыщи на лице служки, поднимающего кадило, придвинулись совсем близко. Она опустила глаза на свой большой палец, где синела чернильная бородавка, не поддающаяся ни медицине, ни магии.
В следующий момент она уже поднялась с места вслед за своим неизбежным отцом, на которого смотрела в лучшем случае как на потрепанного корсара.
Голоса плыли за ними, не смущаясь присутствием непосвященных; она помолилась бы, если б была здесь одна и знала слова.
– «…левая его рука у меня под головою, а правая обнимает меня…»[42]
Обри, дыша парами виски (он захватил с собой фляжку), наклонился к ее уху.
«Вот так они и продают свои штучки-дрючки истеричкам да голубым. Пошли отсюда».
Ее учили слушаться – возможно, это всё, чему она научилась. Когда Обри, выйдя, смачно плюнул на тротуар, она оглянулась на кирпичные стены (точно фабрика какая-нибудь), чувствуя, что оставляет там частицу себя – то, к чему Обри никогда не получит доступа, то, что она сама никогда не посмеет вернуть назад.
На пароме Обри, к счастью, заснул, хотя и толкал ее плечом иногда. Бородавка на пальце зудела.
– Почему бы и нет, – сказала она.
Они шли через палимую солнцем пьяццу к своей излюбленной церкви. Они любили Рим за его археологию, архитектуру, историю и прочие рациональные достоинства, приличные австралийцам. (К Ватикану можно повернуться спиной, а чудовищный Святой Петр даже забавен.) Радуясь, что смотрят на вещи одинаково, они переплели пальцы и вошли внутрь. Пусть только попробуют сказать, что это вульгарно: один их возраст препятствует подобным инсинуациям.
Из-за уходящих в глубину арок казалось, что алебастровые колонны светятся собственным светом, витражи одевали лица в пурпурные и багряные маски.
