Олив вытерла нос клинексом, достав его из бюстгальтера, и прошла мимо стеклянной двери на цыпочках, помня о какаду. Из-за коричневых штор свет лежал на линолеуме брусками желтого мыла.
Она отогнула штору в эркере посмотреть, не вернулся ли коки. Теперь их было уже двое, под тем же деревом. Сердце Олив взволнованно билось. Иногда эти птицы бывают злыми, она даже сквозь стекло слышала, как сердито они кричат, и не решалась открыть окно, боясь их спугнуть. Иногда они злобно дерут траву, потом успокаиваются, прижимают хохолки, и в глазах их теплится мудрость, которая, как почти всякая мудрость, склонна к мраку и незначительности.
– Ой-ой, – прошептала Олив, – главное про семечки не забыть.
Что скажет Он, узнав, что она какаду приманивает? Он-то? Презрение нимбом осияло ее волосы, подсиненные в четверг непонятно зачем.
«Ты нарочно его уморил, – сказала она ему. – Потому что я уехала. Ты знал, как я его люблю. Ревновал, вот в чем дело!» – Охваченная горем, она пренебрегала грамматикой, которую всегда уважала.
«Да он болел у тебя, всякому было видно. Стоило на когти взглянуть».
«Коготки надо было подстричь, – признала она, – но я побоялась. Он был такой слабенький».
«Больной потому что».
(Она попросила показать ей то, что от нее уносили – ребенком оно еще не могло называться. Даже потрогала и потом не позволяла себе вспоминать. Уж не ему, во всяком случае, напоминать ей об этом.)
На этом месте она расплакалась, кажется. Она назвала попугайчика Перком, бодрячком, но он не оправдал своего имени и умер.
И они перестали разговаривать. Сначала всего на несколько дней. Их обоих, вероятно, удивило, что молчание затянулось на такой долгий срок. В ее случае рана не только не зажила, но, похоже, и загноилась, когда во время тайных похорон – она умерла бы, если б кто-то увидел – она выплакала все свои слезы у куста «Миссис Герберт Стивенс».
Со смерти Перка прошло семь лет. До этого у них всё было, что называется, хорошо. Папа взял «этого ирландца» в свой бизнес, но Мик не прижился там. Не любил сидеть в четырех стенах. Счастливее всего он был, как видно, когда автобус водил и встречал столько разных людей. Незнакомые девушки угощали его конфетами и называли Миком сразу же, когда узнавали имя. Он был брюнет с крепкой шеей и рассказывал в микрофон об исторических местах, которые они проезжали. Да, автобус подходил Мику как нельзя лучше.
Не успели они сесть за столик в кафе, он сказал, что у нее красивые руки. Она, как скрипачка, об этом знала, но услышать это от ирландца было скорее обидно; горло сдавило, и некоторое время она не поднимала на него глаз. Его это, похоже, не волновало: он рассказывал о своем детстве в Лукане[43] – как по воскресеньям сидел, свесив ноги, на парапете и смотрел на реку.
«Разве вам больше нечем было заняться?» – спросила она.
«В Ирландии как раз этим и занимаются, – засмеялся он, и она невольно обратила внимание на его зубы. – Сидят и ждут, когда что-нибудь подвернется».
Два какаду за окном подняли хохолки – не как набор лезвий, скорее как веера. Влажные глазки-смородинки смотрели мудро.
Из-за угла кто-то вышел – Он. Она вопреки своим принципам, хотела открыть окно и сказать, чтобы он не испугал их.
Но он просто шел по дорожке, не глядя на птиц, то ли не видя их, то ли не желая показывать, что увидел.
Он прошел, и черные глазки не утратили своего мудрого выражения.
Его синий костюм лоснился на плечах и сиденье – Мик его надевал на выход с тех пор, как вышел в отставку. Выглядел он довольно моложаво, только из-под шляпы виднелись седые волосы. Он всегда надевал шляпу, когда шел к Ней, всего-то через пару домов.
Олив так разозлилась, что резко задернула штору и, должно быть, спугнула птиц. Она их больше не видела, но слышала, как они замахали крыльями и улетели.
Может, и не прилетят больше, даже если семечек им насыпать. Она поплакала немножко, готовя ужин, к которому Он не придет.
– Шесть лет, сказала – нет, семь. Ни словечка! Если что надо, в блокноте пишут.
– Ну надо же! – Гвен Гудено помешивала в кастрюльке. – Мы бы с тобой до такого не додумались, Клайд.
Вошел мальчик, поглаживая стеклянный пузырек, который держал в руке.
– Кто это семь лет не разговаривает?
– Никто, – ответил отец. Он отцепил бумажное сердце, натруженные вены болели. Самое время пивка попить.
– Люди часто не разговаривают, – заметил мальчик, всматриваясь в свой пузырек.
– Даже когда живут вместе? Я о таком не слыхала, Тим. – Мать больше заботило то, что у нее варилось.
– Они говорят, только молча.
– Ты тут умней всех, да? – почему-то обиделся Клайд.
– А что я сказал-то, – огрызнулся Тим.
– Не дерзи папе, – тут же сказала мать.
Тим на секунду возненавидел отца. Старикан в шортах! Таскается с этими сборами, всем варикоз свой показывает.
Папа выпил свое первое пиво, мама пригубила шерри, все ели хрящеватое жаркое, и Тим Гудено продолжал гладить бутылочку рядом с тарелкой.
– Что это у тебя? – спросил отец. – Зачем же такую грязь на стол ставить!
