– Это старинная склянка из-под мази. Нашел у Фиггиса в мусорке. – Он поднял пузырек к свету. – Смотрите, какой цвет красивый.
Стекло, если присмотреться, отливало аметистом, и пепельно-зеленый тоже угадывался.
Это тревожило отца: не свихнулся бы парень, не стал бы голубым или там художником.
– Выкинь лучше, – посоветовал он. – Нечего таскать домой всякий хлам с заднего двора Фиггиса.
– Я поставлю ее в свой музей.
– Музей? – Это прозвучало бы строго, если б мать вовремя не включила дружеский тон. – Ты не говорил, что у тебя есть музей.
– А зачем говорить?
Отец цыкнул зубом. Казалось, что его сейчас вырвет, но он преодолел отвращение и сказал:
– А знаете что? У Дейворенов в саду дикий коки завелся.
– Кто-то, наверно, клетку забыл закрыть, – сказала миссис Гудено – теперь была ее реплика.
– Я ей так и сказал, а она говорит, что дикий.
– Откуда ей знать? – Какаду миссис Гудено мало интересовали.
– В парке полно диких какаду, – сказал Тим.
На это родители ничего не могли возразить: они не помнили, когда последний раз были в парке. Мистер Гудено вздохнул, спрашивая себя, почему дома его обаяние не работает. Вздохнула и миссис Гудено, подозревая, что у нее начинаются месячные.
Когда они доели консервированные персики, Тим вышел из-за стола и склянку забрал.
– Куда так спешишь, дружок?
– Пойду к Дейворенам глянуть на коки. – Он говорил как маленький, чтобы подлизаться к родителям.
– Я не натуралист, конечно, но знаю, что долго на одном месте они не задерживаются, – сказала мама. – Он скорей всего уже улетел.
Мальчик знал, что это правда, но мало ли какая глупость бывает правдой. Нет попугая у Дейворенов – поищем где-то еще.
Он вышел, напевая – сначала в гараж, поставить склянку в музей.
Экспонаты хранились в старой аптечке за рулонами ковролина и металлической сетки. Череп мелкого зверька, скорей всего крысы, найденный в ливневом желобе. И то, чему Тим до сих пор дивился: серебряный доллар, то есть талер, с Марией Терезией.
«С Европы», – сказал мистер Липски, старый джентльмен, который дал его Тиму.
«А можно мне его взять? Пожалуйста!»
Тот засмеялся, захваченный врасплох.
«Почему нет, бери. Положишь начало коллекции».
«Не надо бы, Тим, – заволновалась мама. – Такая ценная вещь». – Он подметил, что она, сама жадная, подозревает в жадности всех остальных.
Но на этот раз он не просто пожадничал. У него никогда еще не было талисмана – был вообще-то крысиный череп, но и монета ему тоже настоятельно требовалась.
В темном гараже, где воняло отсыревшим ковролином, он мог исследовать череп и монету только на ощупь. Теперь к их мистическому сообществу прибавилась склянка, добытая из мусорки Фиггиса.
После ужина на улицу вышло много ребят с собаками. На их островке между двумя парками жили в основном пожилые, бездетные пары, но недавно здесь поселилось несколько больших семей, чтобы дети могли гулять в парках. Тим Гудено редко играл с другими детьми. Как единственный ребенок в семье, он колебался между повышенным самомнением и застенчивостью. Его не то что не любили, но и дружить с ним не стремились, а он и не старался завязать с ними дружбу. Нельзя сказать, чтобы они были глупые (некоторые хорошо учились, успешно сдавали экзамены и уже подумывали стать адвокатами или врачами). Просто они не знали того, что знал он – не до конца, но все-таки знал.
Собаки-дворняжки, принадлежащие многодетным семьям, часто бегали за ним, виляли хвостами и лизали ему руки, а хозяевам своим не лизали. Ему это нравилось.
– Куда намылился, Тим-Легаш? – крикнул какой-то мальчишка.
– Так, прогуливаюсь.
Девчонки от неожиданности захихикали, мальчишки заржали, и кто-то кинул в него стручком.
У Дейворенов было темно, коричневые шторы опущены, будто и не живет там никто, хотя старушенция скорее всего в доме или за домом. Какаду Тим тоже не видел, но через забор все-таки перелез и залег под кустом гибискуса. Большие белые цветы распустились в сумерках, красные пушистые пестики блестели от липкой, похожей на росу влаги. На западе, над домом цвета печенки, небо еще чередовало красные блики с золотистыми и зелеными.
Все какаду, конечно, уже спят, да Тиму и ни к чему один попугай. Он может сделать так, чтобы вся стая раскрыла крылья с бледно-желтой подпушкой, поджала черные когти, метнулась к сетчатому небу и улетела в космос мимо каменных дубов и костяных сосен.
Он сорвал один цветок и облизал пестик. Непонятно, что в нем находят пчелы и птицы, но попробовать стоило.
Мисс Ле Корню стояла у калитки, как всегда в джинсах и старых разношенных мокасинах. Ее рубашка белела в сумерках. Взрослая женщина, фыркнул Фиггис, а одевается как девчонка, да и джинсы на ней чуть не лопаются.
Знает ли она, что у них тут дикие какаду завелись, спросил он. Он видел пару под большим эвкалиптом Дейворенов.
Нет, она не знала, хотя, кажется, что-то такое слышала.
– Кого я ненавижу, так это какаду, – сказал Фиггис. – Грязные твари, вечно орут, всё портят. Потравить их, и дело с концом.
Мисс Ле Корню как-то не задумывалась, любит она какаду или нет.
