– Все-таки в саду они могут красиво смотреться. Например, на вашей магнолии. – Она хихикнула, потому что была под кайфом.
Фиггис поймал себя на том, что смотрит на ложбинку в ее декольте. Сами груди, хоть и прикрытые рубашкой, выглядели до странности голыми.
Облегчив душу на предмет какаду, он охотно высказался бы насчет ее тесных джинсов, но не мог и потому просто ушел. Он много кому желал смерти – может, потому, что раньше имел дело с покойниками.
– Дур-дур-дур, дур-дурр, – напевала сквозь зубы мисс Ле Корню.
Она сама не знала, почему ей так хорошо – правда, она приняла целую пригоршню, около пяти штук. Может, и Он придет, сейчас как раз его время. Он приходит почти всегда, так что радоваться особенно нечего, это просто привычка. Из-за этого всё и началось, из-за этого и продолжается. Она нуждалась в чем-то привычном.
В тот первый раз он был как лунатик и вроде бы даже не к ней обращался.
«…говорит, я уморил ее паршивого попугайчика».
Мисс Ле Корню птиц никогда не держала, но что-то толкнуло ее посочувствовать:
«Грустно же, правда, потерять любимое существо – да еще сразу после того, как похоронила сестру». В тот момент она осознала, что сочувствует вовсе не миссис Дейворен, а птичка – существо необщительное и к хозяевам не привязывается.
Он облокотился на ее калитку, волосы у него на затылке уже поседели. На нее он взглянул лишь из вежливости, целиком поглощенный собственными проблемами.
«Не зайдете ли? – спросила она. – Поджарю вам стейк на косточке».
Было это семь лет назад. До того она не думала о мужчинах, то есть думала, если честно, но находила их неприятными, почти всех. После смерти матери она пригласила к себе жить Марни Проссер, но из этого тоже ничего не вышло: Марни ковыряла в носу и пачкала медом дверные ручки.
Пока он ел стейк в солярии рядом с кухней, она вдруг подумала, что это не просто сосед, которого она сто раз встречала на улице. Это Мик Дейворен. Он ирландец. Слишком фантастично, чтобы над этим задумываться.
«Ну как?» – громче необходимого спросила она.
Он хохотнул, и изо рта у него вытекла струйка красного сока.
«Сыроват малость, а?»
Зубы у него, по крайней мере, были хорошие.
«Отец любил как раз такие, едва прожаренные. Своеобразный был человек, во всех отношениях. Полковник, знаете ли. Приехал в отпуск из Индии, женился на маме и остался здесь жить. Я его, правда, плохо помню, была еще маленькая, когда он умер. Брюки ему гладили каждый день. Вспыльчивый был, вот они и мялись». – Она никогда еще не говорила столько за один раз.
Вытерев рот и отодвинув тарелку с почти нетронутым стейком – достаточно деликатно, – мистер Дейворен спросил:
«Деньги, выходит, были у матери?»
«Да. Она урожденная Базби».
Ей не пришло в голову объяснить, кто такие Базби, а он не стал спрашивать, но помрачнел. Как раньше, когда рассказал ей о попугайчике.
«Мама умерла в прошлом августе – вы, может быть, слышали».
Он признался, что слышал что-то, и продолжал сидеть над недоеденным стейком, глядя не на нее, а в себя.
Никогда еще в доме не было так тихо, подумала мисс Ле Корню.
Она поражалась тому, что это ее дом. Сначала родительский, потом мамин – это нормально, но не ее! Она никогда не хотела иметь какую-то собственность, нуждалась только в привычке. Отец умер слишком рано, чтобы она успела привыкнуть к нему, а мама – большая, всепоглощающая привычка – ушла без предупреждения, над чашкой горячего молока, с пенкой, прилипшей к губе.
Она искала, чем бы утешиться в этой жизни. Определенно не свободой, если такая вещь вообще существует. Хорошо разве то, что по имени ее уже никто называть не будет. (Ее окрестили Базби[44] в честь маминой семьи, и она выросла соответственно большой и довольно мохнатой.)
И вот Базби Ле Корню, неожиданно для себя, спросила мистера Дейворена – опять-таки слишком громко для окружающей тишины:
«А что вы еще любите? Кроме сырых бифштексов?» Другая бы на ее месте хихикнула, но для нее это было слишком серьезно.
Для него, как видно, тоже, хотя он не совсем правильно ее понял.
«Любил я те времена, когда у меня было что-то свое. Я был парень рисковый, мисс Ле Корню, и запало мне в голову заняться старательством. Намыл совсем мало, поместилось в одну бутылку – потом я, должно, ее выкинул, автобус начал водить. Но помню небо поутру там, на юге, и как золой от костра пахло».
Тут она расплакалась и из носа, кажется, потекло. Он в испуге встал и обнял ее за плечи, но сразу же убрал руку.
«Вы в порядке?»
«Да».
Но чувство потери в ней обострилось, и она, не зная, что делать дальше, взяла его за руку. Собственное невероятное поведение – раньше она бы ни за что не поверила, что способна на это, – преобразило эту руку в диковинный предмет, жесткий со стороны ладони, но необычайно изящный вверху, где пролегали вены и сухожилия. Нечто такое, что хочется спрятать и сохранить.
Вместо этого она сказала низким, почти мужским голосом:
«Ну, друг дружку-то ведь мы не съедим, мистер Дейворен?»
Они посмеялись, и она разглядела, что глаза у него светлые.
