Когда Мик Дейворен надел шляпу и отправился к мисс Ле Корню, был еще белый день – достаточно белый, чтобы соседи вспомнили старые пересуды. Этим вечером она не стояла у калитки против обыкновения. На одной из ее дымовых труб сидел какаду и копался клювом под мышкой, оттопырив крыло. Другой попугай, взъерошенный, сидел на терракотовой пожарной каске в саду и кричал на незваного – или на свою былую любовь?
Дейворен прошел по кирпичной дорожке под магнолией Фиггиса.
– Кто там? – спросила она, поспешно застегивая рубашку.
Несколько какаду клевали семя у ее ног.
Дейворен разразился хохотом, мало похожим на смех.
Какаду улетели, уже хорошо. (Можно даже жене рассказать.)
Базби Ле Корню тоже разобрал смех:
– Ах ты ублюдок! Чертов ирландский ублюдок!
В приступе злобы он схватил ее за грудки, и рубашка опять распахнулась. Лицо от псевдохохота налилось кровью.
– Что-то рано ты, – выговорила она, корчась от смеха, – для поджарки-то. Если у меня вообще стейки есть.
Они шли к дому, подальше от соседских ушей и места, где она обманывала его.
Никто из них уже особенно не обманывался.
– Это мои какаду, – крикнул он на крыльце.
– Они – свободные существа и могут выбирать сами, не так ли?
Ага, еще чего выдумаешь.
В комнате, куда привела их судьба, он сорвал с нее рубашку. Пуговицы стукнули о стенную панель.
Дейворен ласкал ее большие плосковатые груди как никогда раньше – если он и делал это, она забыла. И бормотал что-то про какаду. Когда он стал раздеваться (в прошлые разы ему это в голову не пришло), она сняла джинсы и легла на кровать.
В этот час накануне сумерек она дивилась собственному телу, пока Дейворен не воздвигся над ней. Она никогда не позволяла себе смотреть на мужской член, который так часто изображается в виде граффити и описывается в книгах. Теперь посмотрела и нашла, что он просто великолепен.
– Это злоупотребление доверием, Базби, – сказал Дейворен, стоя над ней на коленях. – Я не для того тебе про птиц рассказал, чтоб ты их переманивала.
Он так напрягся, что не мог больше сдерживаться. Обжигающая струя брызнула ей на живот.
Она вздохнула, закинув руку за голову.
– Не вижу, почему мы не можем делиться тем, что никому не принадлежит.
– Жену это огорчило бы, – сказал он, одеваясь.
Она лежала и после его ухода – не было сил подняться. Смеркалось. Она думала, что ей выбрать – принять успокаивающее или запустить фейерверк. В конце концов она ничего принимать не стала и вышла в сад как была. Между кирпичами рос мох, хотя бы ноги порадовались. Она посмотрела вниз и вытерла каплю с того, что слесарь называл кустиком.
Какаду, конечно же, не вернулись – только один, кажется, мелькал в ветках магнолии среди гигантских цветов. А может, это цветы шевелились.
Что бы там ни влияло на какаду, Олив Дейворен ликовала, когда они оказывали ей честь. Как-то утром, когда он рано ушел, она насчитала четырнадцать штук. Несколько мгновений они стояли неподвижно, как фарфоровые, и думали, нужно ли им бояться. Потом успокоились и смотрели добрыми глазами на нее, стоящую у окна.
В это утро у нее и созрела одна мысль. Думая, не нужно ли ей самой бояться, она поднялась наверх, открыла шкаф и пошарила на верхней полке под стопкой белья.
Открыв стеклянные двери, чтобы какаду могли видеть ее и слышать, она почувствовала себя хрупкой, как скрипка, которой не касалась годами. Настраивая ее, она боялась, что ее увидит с улицы кто-нибудь из людей. Даже взмокла от волнения.
Потом заиграла то, что ей помнилось из самого трудного. Звуки из отвыкшей от них скрипки выходили тонкими, угловатыми, желтыми, но честными и серьезными. Композитор помогал ей, какаду тоже. Неизвестно, что до них доходило, но они все так же покачивались и подскакивали, продолжая клевать.
Так было с «Сарабандой». К «Чаконе» она приступила с более глубокими опасениями, одна, но успешно одолела трудный подъем. Один попугай перелетел на каменный дуб напротив и смотрел на сцену оттуда, прочие оставались на месте и слушали. Им, видимо, казалось, что ее неуклюжесть сродни их собственной.
Лопнула струна, и у нее перехватило дыхание.
Птицы взмыли вверх и разлетелись по всему парку с обиженными, как ей показалось, криками. В самом ли деле она испытала мгновения экзальтации во время того, что иначе было бы жалкой пародией на «Партиту»?
Она поплелась по коричневому линолеуму прятать скрипку. На будущее у нее есть извинение: струна порвалась.
А вот Базби Ле Корню ничто не мешало поставить очередную пластинку. Она и ставила, когда ей хотелось. И никто, даже Он, не мог помешать какаду прилетать к ней в сад, когда им хотелось.
В первый раз она поставила им пластинку, приняв по ошибке транквилизатор вместо того, другого. Поставила столик с проигрывателем на краю лужайки, куда падала тень от дома, и склонилась над тем, что могло быть ее собственной жалобой на жестокую страсть, которой она никогда не испытывала.
– чуть ли не подпевала она, паря в воздухе без всякой причины вопреки таблетке, которую приняла.
