И они начали пробираться по незнакомому лабиринту, натыкаясь на мебель. (Она ненавидела синяки, которые под конец приобретали цвет сваренных вкрутую яиц.)
– Кто еще мог это сделать? – спрашивал он.
– Не знаю. Может, иностранцы. Югославы вон уток стреляют в парке – не слышал ночью?
Он перестал думать об этом. Лежа на кровати, они пытались утешить друг друга; память неслась скачками, как сарабанда, и они продирались через нее вместе и по отдельности. (Не задушили ли они свою любовь еще при рождении – не родилась ли она, хуже того, уродцем?)
Синяки на ней еще не проступили, да это и не имело значения, они ведь не раздевались. Он говорил что-то о своей матери – должно быть, темное платье ему напомнило. Она вдруг устыдилась того, что ее длинные пальцы утратили чуткость – та ушла вместе с музыкой, которую вернули ей какаду.
– А может, это газовщики? Которые трубы промывают. Один мне сказал, что нужно горелки сменить на плите, обещал прийти и поставить.
– Не очень-то ему верь.
– Почему это?
– Уж больно предупредительный.
Они рассмеялись, губы к губам. Он гладил ее руки, которые стали, по ее мнению, бесполезными – а может, были такими всегда.
Они, вероятно, вздремнули и даже про какаду позабыли бы, если б не сумерки за окном. Птицы прилетали всегда в это время. Дейворены вскочили как ошпаренные и побежали в мятой одежде насыпать им семечек.
И какаду прилетели, расселись на эвкалиптах в саду. Сидя тихо, они слились бы с листвой, но они копошились, ломали прутья, кричали, будто просили о чем-то – один даже что-то выговорил, похоже.
– Где ж они были? – вскрикнула Олив.
– А я почем знаю! Уоронора – Вайонг – Булла-Булла – Монаро!
Дейворены притащили стулья и приготовились к спектаклю. Птицы, то ли прирученные, то ли сильно оголодавшие, слетели вниз. Их перышки, даже желтые хохолки, лежали гладко, спокойно.
Дейворены молчали лишь потому, что в этом новом молчании им открылся дар речи. Один раз он тронул ее за руку показать что-то и без того понятное. Она едва дышала от страха, что ее любовь напугает его; надо сделать вид, что она просто ему благодарна.
Каждый боялся чего-то своего, но тут из-за гибискуса, который она так и не собралась подстричь, появилась причина для реального страха – Фиггис. С ружьем.
– Ты, ненормальный! – заорал Дейворен, оправившись от первого шока. – Только извращенец додумается стрелять в какаду!
– Они опасны для общества! Дырявят крыши, срут на дорожках, ломают деревья, мешают налогоплательщикам спать!
Прокричав это, Фиггис выстрелил. Птицы уже взлетали белым фонтаном, распадающимся на отдельные струйки, только двое бились и дергались на траве.
Тим Гудено всё видел, и это было ужасно.
Он видел, как Дейворен бежит с пригорка совсем не по-стариковски, размахивая руками.
– Убийца!
– Я не из тех, кто пренебрегает гражданским долгом, – заявил Фиггис и прицелился снова.
Целая куча ребят повисла на парковой ограде, чтобы лучше всё рассмотреть.
Фиггис выстрелил бы еще раз, с него бы сталось, но по улице к нему бежала мисс Ле Корню, а Дейворен поспел еще раньше. Двое мужчин сцепились, и между ними крутилось ружье.
Оно выстрелило.
Женщины закричали, дети захихикали.
Дейворен лежал, глядя в небо глазами тихими, как стоячий пруд. Текла кровь.
– Идиот! – крикнула мисс Ле Корню непонятно кому.
Они с миссис Дейворен, стоя на коленях, сначала пытались то ли поднять, то ли забрать себе Дейворена, а потом стали просто гладить его. Как будто помогали уйти уходящей из него жизни. Иногда их руки сталкивались, но они, одинаково бледные, продолжали свою работу.
– Скажи что-нибудь, – просила миссис Дейворен. – Дорогой? Муженек?
(Бедная моя привычка! Ты всё поймешь.)
Тим обрадовался, когда пришел его отец и начал распоряжаться. (В этот день недели папа не демонстрировал свой варикоз.)
Фиггис отказался сдать оружие – сказал, что дождется полиции. Он сидел на бордюре с ружьем, и у него немного слюни текли.
Какая-то малявка подняла вой.
Какой ужасный случай, говорили женщины.
Приехала полиция и «скорая помощь».
– Смотрите! – крикнул кто-то из ребят.
Чуть дальше по улице с полдюжины какаду расселись на столбе и на проводах. Взъерошенные, еще напуганные, они подставляли грудь ветру. Противного серого цвета, точно куры, вывалявшиеся в золе.
Полицейские забрали ружье у Фиггиса и посадили его в фургон.
«Скорая» увезла мистера Дейворена – то есть его тело, наверно.
Ах, причитала миссис Дулханти. Хватит с нее, она поедет в Эшфилд, к Богоматери Снегов. Знакомая монахиня обещала о ней позаботиться.
Всё было кончено.
Только миссис Дейворен, мисс Ле Корню и дети еще не верили в это. Но потом обе женщины осознали, что остались с пустыми руками, и их увели, дрожащих, в разные стороны.
Тим Гудено вспомнил про мертвых какаду. Ему пригодились бы их желтые хохолки, но кто-то уже подобрал их – как сувенир или чтобы похоронить.
В наступающей темноте казалось, что трава ядовитая. Он завыл бы, как сбитая машиной собака, если б не увидел, как красиво блестит лужица чужой крови. Его радовало, что папа, по-прежнему на высоте, приказывает всем разойтись.
