Какаду прилетели вечером, двое, и стали расхаживать вокруг миски. Такие неуклюжие и такие красивые. Олив смотрела на них, раскрыв рот; их хохолки топорщились грозно, как лезвия, но потом, когда они начали клевать, улеглись желтыми шапочками. Любовь к своим птицам переполняла ее.
Они ведь ее теперь? Кто бы там еще ни сыпал им семечки? Они посланы ей в возмещение.
От волнения она дернула штору, за которой пряталась, и птицы в испуге взлетели на другое дерево, поодаль. Она расстроилась, но что ж теперь делать – остается только ждать и смотреть.
Но кто это прячется за шторой в эркере на другой стороне фасада? Не думала она, что способна так злиться.
Следит за ее птицами, притворяясь, что не видит ее!
Ее не смягчило бы и то, что какаду вернулись под эвкалипт, но их теперь стало трое – нет, пятеро!
Два наблюдателя чуть не переглянулись в своих укрытиях, но их спасли от этого сами птицы, враждующие друг с другом совсем как люди. Может быть, первая пара не желала терпеть вновь прибывших. Серого цвета хохолки развернулись, клювы лязгали, одна взъерошенная грудь теснила другую, мозолистые когти топтались вокруг миски с семечками. Казалось, что под ними не ровная лужайка, а бурное море.
Ее это так захватило, что она забыла о Нем, а там пора было и ужин готовить.
Она поставила еду в духовку. Он из дома не выходил – она слышала, как он ходит по дальним комнатам.
Обдумав как следует свое предложение, Олив написала в блокноте: «Прояви участие хоть раз…» Зачеркнула это и написала: «Надеюсь, ты мне позволишь кормить их утром».
Наутро этот листок исчез из блокнота, а на следующем было написано: «Про воду не забывай, оч. важно».
Так и договорились.
Утро принадлежало ей: она убирала шелуху, насыпала очищенные семечки, наливала в раковину воды, сама понимая, как это важно.
Вечерами, которые принадлежали ему, они рассаживались в разных эркерах и смотрели, как птицы клюют корм, насыпанный им.
Она уже некоторое время не видела, как он уходит со двора в шляпе. Либо расхаживал по дальним комнатам, либо сидел через стенку от нее и, как она надеялась, думал о ней.
Однажды, глядя в сумерках на своих птиц, Мик Дайворен увидел, что их стало больше: он насчитал целых одиннадцать. Пока что они вели себя мирно, в глазках-смородинках светились мудрость и доброта. Хохолки если и раскрывались, то плавно, как веера в руках дам.
Из человека, смотрящего из комнаты на лужайку, он преобразился в мальчика, стоящего на лужайке и заглядывающего в окно комнаты, где собрались гости. Они сидят на золоченых стульях вокруг полукруглой кушетки, молодые девушки в белом, дамы постарше в сверкании бриллиантов, и ведут беседу, тщательно подбирая слова. Одна пожилая леди залилась пронзительным смехом, точно какой-то секрет открыла, и все вокруг рассмеялись тоже. Они переходят с места на место. Бриллианты сверкают. Между ними какое-то несогласие, но за рамки учтивости никто не выходит. Появляются джентльмены, тоже смеясь, некоторые нетвердо держатся на ногах, другие спорят, третьи выказывают повышенное внимание дамам. Мальчик за окном отступает под мелкий дождь и чуть не падает, наткнувшись на большую собаку, задравшую морду к водянистой луне.
Мик Дейворен отхаркнулся, и какаду это, как видно, спугнуло: они поднялись зеленовато-белой волной и рассыпались среди араукарий и каменных дубов в парке.
Он украдкой посмотрел на другой эркер, где смотрела в пустоту Олив, женщина, на которой он женился.
Миссис Дулханти читала, что птицы разносят вшей. Скворцы уж точно разносят: вши сыплются с них в дымоходы.
Какаду! Фиггис просто из себя выходил.
Почти все местные ребята их уже видели, передразнивали их, орали на них, кидались камнями – не попадешь, так хоть сгонишь. Один Тим Гудено не видел: из школы он приходил еще до того, как они прилетали, а из дому родители его выпускали только после распроклятого ужина, когда птиц уже не было и только Дейворены сидели у разных окон.
Как-то он спросил мисс Ле Корню, видела ли она какаду, и она ответила таинственно:
– Да-а.
Вообще-то ему и не надо было их видеть. Он и так знал, что творится у них в голове – как и у людей, на которых смотрел в автобусе; знал их желтые хохолки, которые видел в книгах, не хуже, чем если бы сам их трогал. Всё как с людьми, к которым он прикасался, чтобы лучше понять их – и обнаруживал, что уже понимает.
Какаду прилетали всё реже. Иногда не прилетали совсем, иногда всего трое-четверо, иногда только один старичок, приволакивавший крыло. Всё из-за детей, которые пугали их и швырялись камнями. Мисис Дейворен чуть не заговорила об этом с мужем – устно, не письменно, – но принципы все же возобладали.
Тем не менее она жалела Мика, видя уголком глаза, какие страдания причиняет ему неприлет птиц. И прощала, что он пукает там за стенкой.
Сама она принимала соду – не ложками, но дозу все-таки увеличивала.
