Какаду взмыли в ослепительный свет. Она осталась одна со своим вторым «я», с голосом.
Две-три птицы, обрызганные солнцем, сопровождали ее дружескими спиралями.
Птицы с осторожностью возвращались к семечкам, которые она насыпала с горкой. Она выключила проигрыватель не потому, что боялась встретиться с Дон Жуаном, просто освещенная луной статуя солнцу не соответствовала. А жаль, птицам Командор мог понравиться.
Он подтащил взятый с веранды стул к самому краю лужайки. С приходом ранней зимы становилось все холоднее. Никогда он еще не сидел так близко от своих птиц. Жена скорей всего не одобрит – он не знал, наблюдает она за ним изнутри или нет.
При резком свете сад выглядел неестественно зеленым, что еще больше подчеркивало белизну попугаев. Сегодня они вели себя беспокойно, не из-за него (его они игнорировали), а потому, что их обуревало желание заклевать своего же сородича. Их перочинные хохолки зловеще торчали на густо-зеленом фоне. Один старый попугай с поврежденным крылом при всей своей твердости и стоицизме восстановил, похоже, всю стаю против себя. Его погнали прочь и устремились за ним в парк, убрав шасси, отсвечивая желтыми элеронами, рассекая крыльями воздух.
Дейворен не видел, чем это кончилось. У него болели глаза (он был подвержен мигреням). Это началось после аварийной посадки, но того ублюдка он сделал. Они напали из облаков; он долго играл с ними в прятки, но потом набрал высоту и зашел им в хвост. Нажал на пимпочку и выдал им по полной, как требовали те суровые времена.
Но он уже терял высоту и падал. О, господи свинцовое грузило и то бы так вниз не шпарило. Врезался в соляные кусты, отскочил. Успел вылезти до того, как самолет загорелся. Лежал в сухом русле, кругом свистел песок и их пули. Потом стало тихо. Он был живой.
Иногда ему все еще приходилось напоминать себе, что он на свободе. А может, и нет? Стул, на котором он сидел, норовил его скинуть. Свирепые птицы, напавшие на своего, оставили за собой вонь, которую он раньше не ощущал. Надо вернуться в дом. Если посидеть в темной комнате, может, и полегчает. Хорошо, что никто не видел. Такого ужаса он не испытывал уже много лет.
Олив Дейворен смотрела, как ее муж тащит стул на веранду, прочь от улетевших в парк какаду. Она не знала бы, что для него сделать, даже если бы они еще разговаривали. Никогда толком не знала своего мужа.
Тим Гудено наблюдал за событиями из-под гибискуса. Старикан испугал птиц, но и сам испугался, ясное дело. Страшновато это, когда старики пугаются. Особенно если ты уж было совсем решился провести всю ночь в парке, чтоб себя испытать.
Вскоре вся округа задалась вопросом, что сделалось с какаду. Уже несколько дней те, в чьей жизни птицы играли какую-то роль, не видели ни одной. Не стало больше воплей на рассвете, возни на шпилях и трубах.
Не в силах больше этого выносить, мисс Ле Корню пошла к миссис Дулханти, которую недолюбливала, и крикнула ей в окно:
– Как вы думаете, куда они делись?
Жившая над гаражом миссис Дулханти перестала расчесываться и посмотрела вниз.
– Да потравил он их, Фиггис, – громким шепотом сказала она.
– Не мог же он отравить всю стаю!
– Не знаю. – Миссис Дулханти скинула вниз комок серых волос. – Но люди так говорят. Фиггис злился, потому что они ему всю магнолию ободрали.
Интересно, кого поддержала бы миссис Дулханти, если раскрыть ей все карты.
– По-моему, там осталось достаточно листьев, чтобы обеспечить уединение по обе стороны изгороди, – не слишком находчиво ответила мисс Ле Корню.
Сама миссис Дулханти хорошо знала, за кого она. За себя, вот за кого; нечего соваться в чужие дела. Поэтому она поджала губы и повторила:
– Не знаю, так все говорят. – Она отошла от окна и стала чистить расческу, а мисс Ле Корню пошла обратно к себе, надеясь, что никто из Дейворенов ей не встретится.
Дейворены переживали исчезновение какаду тяжелее всех остальных. Они слонялись по коричневому линолеуму своих темных комнат, чудом избегая встреч. Горе Олив усугублял запах увядших хризантем, застоявшихся в вазах. Требовалось срочно выбросить их. Наметив на пятницу большую уборку, она забыла, чем ей это грозит, и столкнулась с Миком в самом темном углу дома, у чулана, где хранились подметальные щетки и пылесос.
Несмотря на темноту, она различила позабытый, как ей думалось, цвет его глаз. Он вспомнил, как у нее дергается щека – из-за этого, помнится, он ее и пожалел. Щека и раньше была желтоватая, а потом, когда они перестали разговаривать и начали переписываться, пожелтела еще сильней.
Они поймались в ловушку около чулана, где, понятно почему, всегда пахло пылью.
Первой заговорила она, сказав:
– …какаду?
Он сделал шажок вперед.
– Фиггис отравил их. Так все говорят.
