Павлик замолчал и задумался. Мне очень хотелось закурить, но мэр со своей антитабачной кампанией так запугал владельцев кафе, что пепельницу на столе встретить можно не чаще, чем краба в крабовых палочках.
Я тоже попробовал подумать на эту тему, но единственное, что пришло в голову, так это «Тут еще и не такая херня случается». Заключение столь же верное, сколь и бессмысленное.
– Забей, молодой, – сказал я Павлику, – то ли еще бывает. Профессор Маракс рассказывал, что для квантово связанных кубитов запросто нарушается второй закон термодинамики. И то ничего, Вселенная не рушится.
– Что такое «квантово связанные»? – неожиданно заинтересовался он.
– Ну, как тебе объяснить… Вот представь, есть у тебя пара новых носков. Например, черных. Представил?
– Да.
– Теперь представь, что один остался у тебя, второй улетел на ракете на Марс. Между ними теперь тыщи километров холодного космического вакуума, и даже свет их преодолевает не мгновенно. Но! Стоит тебе надеть один носок на правую ногу, как второй, который на Марсе, моментально становится левым!
– Серьезно? – Павлик смотрел на меня недоверчиво, подозревая, что я издеваюсь.
– Клянусь котом Шредингера! Можешь сам проверить.
– Э… Ну ладно, – он еще нервно косился на камеру, но уже был способен воспринимать человеческую речь, – странно это все…
– Не страннее прочего, – утешил я его. – Так пробьешь для меня эту фирму?
– Кафе «Палиндром»? Ладно, не проблема. Я позвоню.
Хрен он позвонит. Но я сам перезвоню, мне несложно.
Открыв глаза, я увидел над собой купол из клиньев желтой и белой ткани. Он подсвечивался снаружи нежным розовым светом. Было тихо, шелестела трава, и посвистывала какая-то птица. Я помнил, как здесь оказался, – у меня просто не возникло мысли вспоминать. Почему-то я был абсолютно уверен, что все очень правильно, правильнее не бывает. Рядом, укрывшись толстым зеленым спальником, сопела на надувной подушке Анюта. Во сне ее лицо было удивительно спокойным и почти детским. Я, стараясь ее не беспокоить, тихо расстегнул молнию полога и выполз из палатки. Сквозь кусты блестела река, разгорался рассвет, поднимался туман. Мне было хорошо, и не проходило ощущение правильности.
У реки на узких мостках сидел, свесив к воде ноги, человек с удочкой. Совершенно обычный, в брезентовой легкой курточке, джинсах и кедах, бородатый и слегка встрепанный – рыбак, вышедший к утреннему клеву. Я подошел и зачем-то присел рядом, он кивнул мне, как знакомому, хотя я видел его в первый раз. Я обратил внимание, что он не забрасывает свою удочку, а держит ее вертикально одной рукой, второй придерживая свисающую леску с поплавком. На правой руке у него не хватало пальцев – указательного и среднего, а на безымянном было широкое потемневшее до черноты серебряное кольцо с какой-то глубоко прорезанной надписью латиницей. Я разобрал только «aetern…».
– Сейчас коряга проплывет, – пояснил рыбак, – тогда заброшу. А то зацепится.
Из-за куста неторопливо выплыл кусок древесного ствола. С него пялилась бессмысленными выпученными глазами крупная лягушка. Подождав, пока корягу отнесет течением, рыбак забросил свою удочку. Самодельный поплавок из пробки и перышка постоял в темной воде пару секунд, дернулся раз, другой и резко нырнул, уходя в сторону.
– А вот и он, – удовлетворенно сказал рыбак, – всегда первым берет. Голодный!
Он ловко подсек гибкое деревянное удилище, и в воздухе забился, извиваясь, крупный судак.
– Хорош, чертяка! Килограмма на полтора потянет, как ты думаешь?
Я пожал плечами – не рискну выступать за безмен.
Человек аккуратно снял рыбу, осмотрел пробитую крючком губу, удовлетворенно кивнул и бросил ее обратно в воду.
– Отпускаешь? – спросил я без удивления. Мне все казалось правильным.
– Если не отпущу сейчас, как поймаю потом? Некоторые поступки все-таки необратимы.
Рыбак вытащил из кармана брезентовой ветровки кусок серого хлеба, отщипнул кусочек мякоти и скатал в шарик. Он делал это большим и безымянным пальцами, движение беспалой кисти казалось каким-то причудливым ритуальным жестом. Коротко поплевав на хлебный катышек, он аккуратно заправил в него крючок и забросил удочку.
– Через пять минут клюнет карась, но сорвется, – сказал человек, – придется заменить наживку, и тогда возьмет хороший, крупный голавль.
Я огляделся – никакого ведра или садка для рыбы на мостках не было.
– Тоже отпустишь?
– Конечно. Я никого тут не держу.
– А если не отпускать?
– Придется ловить новых, – пожал плечами рыбак, – а зачем? Они ничуть не лучше этих.
Мы помолчали, глядя на поплавок. Тот был неподвижен, медленно дрейфуя по течению, – видимо, пять минут еще не прошло.
– И зачем все это тогда? – спросил я.
Поплавок дернулся, рыбак резко подсек, рыба на секунду мелькнула в воздухе и с громким всплеском канула обратно. На леске заплясал пустой крючок.
– Сорвался, зар-р-раза! Неуловимый какой…
На улице Рериха есть детский хоспис, – неожиданно сказал он, скатывая новый хлебный шарик. – Там шестеро детей. Один из них должен был завтра умереть, но завтра не настало, и он жив.
