Посидел немного, тупо пялясь в темноту над водой, и пошел обратно к столу. Почти непьющая Анюта внезапно накидалась и теперь громко хохотала над какими-то тупыми сисадминскими анекдотами Павлика, обнималась с Оленькой и порывалась плясать под очередного барда. За столом царило безумие чумного пира – все были очень пьяны, чрезмерно шумны и веселились с каким-то надрывом, как в последний раз. Раззявленные рты, красные потные лица, выпученные глаза, громкие бессвязные рассказы, перекрикивание соседей… Где-то начиналась пьяная драка, участников растаскивали, но они успели расквасить друг другу носы. Я остро чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Надо было либо добирать градус, чтобы влиться в компанию, либо уходить, но я не сделал ни того ни другого – пить больше не хотелось, а оставить пьяную Аню без присмотра я боялся. Снял с мангала забытый и уже начинающий подгорать шашлык, нагреб с блюда резаных помидоров и хлеба и пристроился в сторонке с отстраненно-доброжелательным видом, как антрополог на племенном празднике ритуального каннибализма.
Павлик начал показывать, что он наснимал сегодня, тыкая всем под нос камерой, но никто не обращал на него внимания. Я взял у него камеру, вынул карту памяти и вернул, но он этого даже не заметил, мгновенно переключившись на что-то другое. Забытая им Оленька прижималась к Анюте, ненавязчиво оглаживая ее по попе. Какой у нее, однако, широкий спектр жизненных интересов!
Я решительно пресек поползновения Оленьки, которая, ничуть не расстроившись, потащила из-за стола Павлика. Благодаря своему таланту он грозно выглядел пьяным в жопу, хотя на самом деле был просто пьяненьким в попочку.
Они скрылись в ближайшей палатке, которая стала ритмически колыхаться под страстные причитания: «Давай, давай, ты такой брутальный! Ты так классно это делаешь! У тебя такой большой…» – интересно, она и во сне не затыкается? Впрочем, все были пьяные, и всем было плевать. Из-за стола то и дело выбирались парочки и уходили раскачивать палатки или трясти кустами. Я осторожно приобнял одиноко хохочущую неизвестно над чем Анюту и повел к реке, деликатно обходя самый остервенелый совокуплеж.
Радуясь, что поставил палатку далеко от этого балагана, уговорил девушку на ночное купание, и мы плескались в темной прохладной воде, пока она не замерзла и не протрезвела.
– Уф, спасибо, что забрал меня оттуда, – сказала Анюта, дрожа и завернувшись в полотенце. – Прямо не знаю, что на меня вдруг нашло. С первого курса столько не пила.
– Еще искупнешься?
– Нет, хватит, уже отпустило. Пойдем в палатку, меня надо согреть…
Некоторое время спустя мы лежали разгоряченные и голые, переплетя конечности, и приходили в себя.
– Так странно стало жить… – задумчиво сказал Анюта. – Не всегда понимаю, где я и зачем. Пытаюсь вспомнить – но воспоминания путаются. Иногда помню то, чего не было, иногда – забываю очевидное. Не могу восстановить последовательность событий – как понять, что за чем происходит, если все время тот же день? Кажется, что следствия опережают причины…
– Мироздание, крутясь на месте, протирается до дыр, – припомнил я слова Вассагова.
– Но все равно это лучше, чем…
– Чем что?
– Чем всякое другое. Давай спать, что ли? Ох, будет у меня утром голова болеть…
– Ложись, я сейчас покурю и тоже лягу.
Анюта завозилась, заползая в спальник, а я вылез с сигаретой. В ночи цвиркали какие-то насекомые, в реке плескала рыба, шум пиршества в лагере практически затих, только доносились изредка какие-то пьяные вскрики – в кустах кого-то то ли били, то ли ебли.
На голую спину немедленно начали пикировать завывающие комары. Я достал из рюкзака зеленую змейку цыганской спирали, запалил от зажигалки, раздул огонек, аккуратно пристроил на камушек у полога так, чтобы не прожечь ткань. От прессованной травы в палатку потянуло сладковатым приятным дымом, комары набрали высоту и барражировали там, навязчиво гудя, но не снижаясь. Мне стало интересно – уже наступило новое сегодня, или все еще старое? Лезть в куртку за телефоном было неохота. Я докурил, погасил окурок, прикопал его в землю и полез в спальник.
