Каллгира. Дорога праха полностью

Тело упало. Руки дёргались в конвульсиях, будто ещё пытались дотянуться до оружия. Каз отшатнулась к стене, сползла по камням, рвано выдыхая через нос. Голова кружилась, хлюпающие звуки и хрипы Казимира не разбирала за звоном в ушах. Рука не слушалась, всё не выпускала кинжал. Пальцы тряслись, как после первого убийства. Каз подалась вперёд, выпрямляясь, прислушалась к себе. Ни страха, ни паники, ни раскаяния, только взвинченность, из-за которой всё тело пульсировало.

Шукрá[3], Алаян. Похоже, в свой последний день на земле богиня позаботилась о Казимире.

Догюд — один из двух важнейших праздников в Гастине. Смерть и возрождение Алги — дни, в которые гастинцы забывают о работе. Нет ничего важнее проводов и встречи бога. Но, главная прелесть этого дня для Казимиры — стражники, слуги, конюхи, пастухи, кузнецы, техники, все, абсолютно все должны сейчас быть в храме. На закате они выкопают идол Алги, внесут его в серый дом с закрашенными окнами и запрут двери.

Сегодня единственная ночь, которую муж и жена, Алгá и Алаян, проведут вместе.

Сегодня единственная ночь, которая может подарить Каз свободу.

Казимира прикусила губу. Не все в ордене набожны, не все родом из Гастина. В верхнем дворе, наверняка, кто-то да остался.

Каз оттолкнулась от стены, пошатнулась, но всё же встала. Оглядела форму одного, другого тюремщиков. У второго крови на одежде почти не осталось, пустой рукав она как-нибудь спрячет. Казимира сняла с трупа серую куртку, ремень, ботинки. Шлем прихватит наверху, на посту.

Ради всего одного пленника стражников в тюрьму посылали троих на смену. Ради однорукого и тщедушного пленника, который получал обед раз в два дня, а штаны подвязывал лоскутом одеяла, чтобы не падали. Ради пленника, бывшего ассасина, который ночами отжимался и повторял удары рукояткой ложки по воздуху. Ради пленника, который надеялся на освобождение, но готовился к побегу.

Казимира заправила волосы под воротник куртки, левый болтающийся рукав затолкала в карман, оглянулась на одну из масляных ламп на стене. Хм, а это идея.

[1] (гастинский) Тётя Айлин.

[2] В Морбосе нет деления на недели, дни считаются дюжинами. Тогда месяц равен не четырём неделям, а четырём дюжинам дней. В каждом сезоне по два месяца.

[3] (гастинский) Спасибо.

3

«Плакальщицами в Ордене Гур называют женщин,

которые отпевают погибших.

У Плакальщиц есть песня тоски по ушедшему —

поют её для погибших ассасинов.

Есть песня отпускания греха — её поют, когда ассасин кого-то убивает.

Дело в том, что в Гастине верят, что после смерти человек попадёт

на суд Алги, верховного бога. Там припомнят все ошибки смертного.

Чтил ли он предков? Поклонялся ли богам? Убивал ли, воровал, предавал?

Если человека оплакивали — Алаян, богиня мёртвых, защитит его от суда.

Если его грехи оплакали — Алаян защитит его от суда.

Поэтому ассасины редко отрекаются от своего Ордена —

за них больше никто не вступится на том свете».

Отрывок из книги «Мифы и легенды народов Мόрбоса»

под авторством Джиневры Гроуминг

Лет пятьдесят назад эта башня в нижнем дворе принадлежала орденским врачам, а подвал служил моргом. В те времена Орден Гур не нуждался в тюрьме — преступников казнили. Когда крепость разрослась, для медиков и техников выделили отдельное крыло. Башня освободилась, и сюда перебрались Плакальщицы. Подвал стал тюрьмой, но часто пустовал. Про редких узников могли забыть — не кормить и не проведывать по несколько дней. Плакальщиц не волновали ни другие адепты ордена, ни нарушители его законов. Только мёртвые.

Раньше у Казимиры эти женщины в трауре вызывали зуд под кожей и желание опустить взгляд, но шесть лет соседства свели благоговение на нет.

Каз надела шлем и вышла во двор, прикрыв за собой дверь в башню.

Сегодня по нижнему двору не носились ни дети, ни коты от них. Никто не выкатывал из гаража развалюху-трактор со словами «Ну, немного поковыряться, и летать будет!». Никто не кричал с кухни, чтобы ему принесли свежего молока. Никто не материл заснувшего на сеновале пастуха, козы которого залезли в огород.