И он оказался как никогда прав. Всю последующую неделю мне кажется, я только и делал, что раздавал указания, говорил, писал и читал. Возможно оно и к лучшему, потому как у меня совершенно не оставалось времени на сомнения, на лишние размышления и постыдное бегство от обязанностей. Когда я шёл в Совет, когда я преодолевал все те трудности, что были поставлены передо мной, я вовсе не думал о том, что буду делать, когда окажусь королём, как мне стоит поступать. И уж конечно не думал о том, как много дел на меня свалится разом, а их оказалось не мало: тут залатать бреши, оставленные прошлыми правителями, там встретиться с главами древних родов, принять их «почтение», разместить всех этих бесконечных эльфов, оборотней, друидов, полукровок в замке, найти время для портных, которые отнимали у меня короткие мгновения передышек, чтобы создать «идеальный церемониальный наряд». Но то были лишь официальные «монаршьи» дела, а после того, как заходило солнце, Виктор и Аэлирн брались за меня с особым усердием. Если бы они просто тащили меня в постель! Нет, они заставляли меня оттачивать магию и владение мечом, восстанавливали в моей памяти то, что мне вбил когда в голову и тело Эрик, то, чему меня когда-то учил Габриэль.
О, сколько я узнал о своём прекрасном ангеле, шатаясь по замку и городу близ него. Как оказалось, нежному и хрупкому Аэльамтаэр возводили памятники, десятки его портретов я видел тут и там, в библиотеке, которую за всю неделю даже полностью не обошёл, находил книги, написанные им, а в Совете о нём очень хорошо отзывались, как о прекрасном политике и знатоке своего дела. Всё это сыпало соль на раны, которые я считал закрывшимися. Сколь проще и прекрасней была бы жизнь, если бы в тот роковой день он не подставился под удар Джинджера, если бы Джинджер вообще не встретил нас! Но прошлое не знает сослагательного наклонения, и я это ясно уяснил, когда принялся листать древние фолианты. И на каждую свою мысль: «А что, если бы?..» получал подзатыльник от Аэлирна.
За всю неделю я почти не спал, лишь урывал короткие часы в библиотечных креслах, а всей остальной энергией меня напитывали алхимики, которые едва не с жалостью глядели на меня. И дабы не вести себя, как они, вовсе не глядел в зеркало и доверял свой внешний вид Аэлирну, который, между тем, и сам был занят по горло. Совет до последнего не мог отцепиться от него, не проверив его ауру. Не мог не радовать и тот факт, что Тьма из его ауры начала выветриваться, но оставила на нём свои отпечатки, оставила те шрамы, с которыми никакая магия не сможет справиться. Но всё чаще я ловил его за тем, что он с задумчивой мрачностью стоял у зеркала полубоком и глядел на свои чудесные крылья, точно обвинял их в чём-то, а, как только замечал мой взгляд, тут же отворачивался и начинал улыбаться, как прежде, не отвечал только на вопросы. Понятно было и дураку, что его отличие, его явная иность бросалась в глаза даже слепому, весь его образ привлекал много внимания: и восторженного, и озлобленного, и полного недоверия напополам со злостью, прочие смотрели с неприкрытым вожделением. А такому существу, как Аэлирн, лишнее внимание было ни к чему, он и сам умел его добиваться, если желал. А потому я начинал раздумывать над тем, нужно ли его принуждать к браку, в котором он будет отмечен королевской «благодатью», в котором он, пусть и не получит власть, но будет выделяться из прочих едва не сильнее меня? Стоило же мне задать этот вопрос, как он с пеной у рта принялся утверждать, что если кто и получит «звание» моего мужа, то это только он и Виктор и никто более, чуть не переходил на крик. Это его ранило. Как и те крылья, что мягко шелестели за его всегда такой несгибаемо-гордой спиной. С одной стороны созданный свободным, он был лишён её, пусть и желал более всего на свете. Я не корил его за то, но обращал это неприятное чувство на себя. И порой ловил себя на мысли о том, чтоб содрать с себя метку, разорвать нашу связь и пусть всё катится в пропасть. Вовремя останавливал свои руки, переставал расчёсывать лопатку, понимая, что никому не сделаю лучше.
