Недалеко отъ устья рѣчки Опалы, служащей на сѣверо-западѣ границею Лопатки, стоялъ нѣкогда Камчатской острожекъ Кууюхченъ, заключавшій въ себѣ болѣе десяти юртъ.
Въ одинъ день, вскорѣ послѣ описаннаго нами въ предъидущей главѣ происшествія, жители сего острожка весело спѣшили толпами въ юрту своего тоіона, гдѣ приготовлялся пиръ, по случаю свадьбы дочери его брата, Тенявы.
Юрта тоіона отличалась предъ прочими своею величиною, но совершенно сходствовала съ другими своимъ устройствомъ. Она была ничто иное, какъ выкопанная въ землѣ, аршина на два глубиною, четвероугольная обширная яма, покрытая остроконечною земляною крышею, съ отверстіемъ вверху, оночемъ, служившимъ вмѣсто трубы, и окна и дверей. Подлѣ стѣнъ, увѣшанныхъ, въ замѣнъ шпалеръ, чирелами, т. е. сплетенными изъ травы рогожами, находились нары, служившія вмѣсто скамей и кроватей. Посреди юрты былъ построенъ очагъ, а въ одномъ углу оной была складена посуда, и надъ нею стоялъ на полкѣ деревянный столбикъ съ обдѣланною, на подобіе человѣческой головы, верхушкою: это былъ идолъ, Ажушакъ, отгонявшій, по мнѣнію Камчадаловъ, отъ юрты лѣсныхъ духовъ, и за сію услугу обмазанный вареною сараною.
Въ юртѣ находились и Камчадалы и Русскіе. Первыхъ весьма легко было отличить по ихъ азіятской физіономіи: по узкимъ глазамъ, сплюснутому носу и пребольшому рту. Общество Русскихъ составляли: пріѣхавшій сюда, съ недѣлю назадъ, протопопъ Верещагинъ, дьячекъ и еще два лица, намъ неизвѣстныя. Одинъ изъ нихъ былъ человѣкъ лѣтъ сорока, средняго роста, съ рябымъ лицемъ, съ плутовскою миною и съ прелукавыми небольшими глазами. Онъ не былъ купецъ, однако жъ, повидимому, пользовался правомъ торговли, что показывала стоявшая предъ нимъ фляга съ водкою, для продажи которой, какъ самъ онъ разсказывалъ сидѣвшему подлѣ него дьячку, онъ и пріѣхалъ въ Кууюхченъ, заслышавъ въ дорогѣ о предстоящей свадьбѣ.
Недалеко отъ него сидѣлъ женихъ, молодой парень, дюжій собою, но съ подбитыми глазами и растрепанными волосами. Онъ тяжело дышалъ и по кровавому поту, капавшему съ его лица, видно было, что онъ только не задолго предъ тѣмъ совершилъ какой-то тягостный подвигъ. Невѣста, взрослая и здоровая дѣвка, сидѣла въ другомъ углу юрты, опутанная мережами и ремнями, и окруженная мегерами, также показывавшими признаки большой усталости, однако жъ сидѣвшими съ веселымъ лицемъ, и насмѣшливо поглядывавшими на жениха.
-- Ну что жъ, братъ Гатальча! -- сказалъ отецъ невѣсты, Тенява -- принимайся: лови, да и дѣло и съ концемъ! Ужъ не докуда же тебѣ жить у меня: и такъ ужъ скоро годъ исполнится, какъ ты пришелъ изъ Конпакова!
"Дай отдохнуть, бачка! Вишь, какъ больно дерутся, старыя! Все лице исковеркали!"
-- Ну, послѣ свадьбы заживетъ! Ступай, или не то, братъ, убирайся домой, коли не въ мочь пришло!
"Сейчасъ, бачка, сейчасъ!"
Женихъ собрался, наконецъ, съ силами, и бросился опрометью къ невѣстѣ, стараясь разорвать напутанныя на ней мережи; но старухи, ее окружавшія, всѣ съ величайшимъ крикомъ и бѣшенствомъ кинулись на него, и, оттаскивая отъ невѣсты, вцѣпились, кто во что успѣлъ, иная въ волосы, иная въ лице: это было сущее скопище демоновъ, вскинувшихся на злополучнаго грѣшника. Остервенѣніе, съ какимъ они терзали и увѣчили несчастнаго жениха, наводило даже ужасъ на окружающихъ. Казалось, что они разорвутъ его на части, или, по крайней мѣрѣ, своротить на сторону его бѣдную башку. Долго продолжалась сія комическая война, но, наконецъ, женихъ успѣлъ разогнать утомившихся старухъ, и разорвать мережи. "Ай-да, Гатальча! Ай-да, молодецъ!" вскричали въ одинъ голосъ всѣ Камчадалы.
-- Ну хорошо, хорошо! -- говорилъ Тенява побѣдителю. -- Поди же, другъ, готовь поскорѣе обѣдъ. Вѣдь, словно, на твое счастье Митгъ {Морской Богъ, воображаемый въ видѣ огромной рыбы.} выбросилъ намъ кита; такъ давно хочется отвѣдать свѣжинки.
"Неужели молодой у Камчадаловъ долженъ всегда стряпать?" -- спросилъ дьячекъ сидѣвшаго подлѣ него продавца водки, по званію: Фельдшера, а по прозванію: Шангина.
-- Да, всегда! -- отвѣчалъ Фельдшеръ. -- Впрочемъ, что же за диво, когда у Камчадаловъ и все мужики готовятъ ѣду!
"И, кажется, женихъ долженъ всегда работать у тестя?"
-- Да, по нѣскольку лѣтъ иной работаетъ, да еще и ни съ чемъ уйдетъ!
"Отъ чего же?"
-- Да отъ того! Кабы всякой женихъ-та былъ такой же молодецъ, хоть, примѣрно сказать, какъ вотъ этотъ, или какъ ты, Климъ Степанычъ!...
При семъ словѣ мина самодовольствія явилась на лицѣ дьячка, и онъ тщательно поправилъ воротникъ у долгополаго своего сюртука, надѣтаго по случаю пира.
-- Ну полно льстить! -- сказалъ онъ съ притворною скромностію.
"Что мнѣ льстить!... -- говорилъ съ усмѣшкою Фельдшеръ. -- А то вѣдь иной рохля по нѣскольку разъ принимается иногда ловить, да напослѣдокъ, такъ, безъ всякаго успѣха, и домой уѣдетъ, только побои въ барышѣ получить. Да еще что! Случалось, что иной и умретъ, какъ этакія вѣдьмы вышвырнутъ добраго молодца изъ балагана {Балаганъ -- лѣтняя юрта, которая строится на высокихъ столбахъ.}."
