Дьячекъ развернулъ сію книгу, и продолжалъ чтеніе съ величайшею монотоніею; гости всѣ молчали, и обѣдъ походилъ болѣе на похоронный, нежели на имянинный. Самъ имянинникъ показывалъ видъ глубочайшаго вниманія къ чтенію, и только знающему состояніе его души можно было бы примѣтить тѣ бѣглые, но поѣдающіе взгляды, которые онъ бросалъ на Maрію. Въ одинъ изъ сихъ моментовъ, дьячекъ, исключительно мѣтившій на мичмана, съ большею противъ обыкновеннаго энергіею возгласилъ: "Завѣтъ положихъ очима моима, да не помышлю на дѣвицу...." Самое мгновенное содроганіе пробѣжало по лицу сластолюбиваго лицемѣра, и хотя никто не могъ примѣтить сего, кромѣ собственной его совѣсти, но онъ, тревожась ложнымъ опасеніемъ виновнаго, счелъ необходимымъ придать этому движенію другую причину. "Ахъ, Боже мой! -- говорилъ онъ -- я изабылъ отдать вамъ, Викторъ Ивановичъ!... Къ вамъ есть письмо.... Вотъ оно! Прочитайте, пожалуй-ста, теперь, и если нѣтъ никакого секрета, то разскажите намъ: кто и что къ вамъ пишетъ. Намъ здѣсь всякая бездѣльная новость драгоцѣнна."
-- Это отъ правителя канцеляріи намѣстника -- сказалъ мичманъ, взглянувъ на подпись письма. -- Онъ старинный другъ моего благодѣтеля, который меня воспиталъ.
Легкое смущеніе показалось на лицѣ начальника, и каждый изъ чиновниковъ сдѣлалъ примѣтную гримасу, невольно выразившую сію мысль: "Э! э! Такъ вотъ какія связи!" Мичманъ, дочитывая про себя письмо, вдругъ измѣнился въ лицѣ, и задыхаясь отъ слезъ, едва могъ произнести: "Я лишился его!"
-- Что такое? Кого ты лишился? -- вскричала Марія.
"Онъ умеръ! Онъ, который былъ моимъ вторымъ отцемъ!... Его уже нѣтъ! Ахъ, Боже мой!"
-- Что же дѣлать, Викторъ Ивановичъ? -- говорилъ начальникъ, взявъ письмо съ видомъ величайшаго соболѣзнованія; но въ самомъ дѣлѣ единственно изъ любопытства, дабы лучше судить объ отношеніи мичмана къ правителю канцеляріи. -- Что дѣлать? Такова участь всѣхъ смертныхъ!"
-- Это правда, что такова! -- подхватилъ протопопъ, истинно тронутый положеніемъ мичмана. -- Всѣмъ время, и время всякой вещи подъ небесемъ. Время рождати и время умирати; время садити и время исторгати сажденное....
"Одного опасаюсь я -- сказалъ по нѣкоторомъ промежуткѣ начальникъ протопопу въ полголоса, но такъ, чтобы слышно было и мичману -- опасаюсь, чтобы это непріятное извѣстіе не помѣшало вашей свадьбѣ. Но впрочемъ, что же такое? вѣдь, не отецъ родной!"
-- Но онъ былъ мнѣ -- подхватилъ мичманъ -- дороже роднаго отца! Отецъ сталъ бы заботиться обо мнѣ частію по своей обязанности, а онъ единственно,по добротѣ сердца презрѣлъ меня, сироту, воспиталъ....
"А гдѣ же были родители ваши?" -- спросила жена начальника.
-- Я лишился ихъ еще въ младенчествѣ -- отвѣчалъ мичманъ, не хотѣвшій объяснять при семъ подробности своей исторіи,-- и этотъ человѣкъ заступилъ мнѣ ихъ мѣсто!
"Коли такъ -- сказалъ начальникъ съ видомъ наставителя,-- то, конечно, вы сдѣлаете доброе дѣло, почтивъ его память. Ваше счастіе впереди, и отъ васъ не уйдетъ; но на вашемъ мѣстѣ, по крайней мѣрѣ, повременить съ полгода...."
-- Боже мой! съ полгода! Потеря его для меня невознаградима, и сколько я ни люблю Марію, но чтобы залечить эту рану, надобно много времени!....
Эта рѣшимость мичмана могла бы, можетъ быть, опечалить всякую невѣсту, но не Марію, которой ангельская душа въ сію минуту была занята единственно горестію своего любовника, безъ всякаго вниманія къ собственному положенію. Она, смотря на него, также не могла удержаться отъ слезъ, и горько плакала.
-- Какъ они любятъ другъ друга! -- сказалъ начальникъ протопопу, почувствовавъ злое удовольствіе и адскую надежду при словахъ мичмана, и потому давъ волю своему языку изъ понятнаго однимъ злодѣямъ удовольствія: насмѣхаться надъ несчастными. -- Какъ они любятъ другъ друга! И какое вы прекрасное дѣло сдѣлали, что сговорили ихъ! Они достойны одинъ другаго, и я всегда смотрю на нихъ съ восхищеніемъ!
"Да, они точно стоятъ одинъ другаго! -- подхватила начальница. -- И какъ грустно смотрѣть на слезы существъ, столь счастливыхъ за минуту! Надобно же было случиться этому несчастію!"
Между тѣмъ, вслушиваясь и всматриваясь во все происходившее, дьячекъ млѣлъ отъ удовольствія: ибо лучъ благой надежды также блеснулъ въ высокой душѣ его. Можетъ быть, думалъ онъ, отсроченная свадьба и вовсе не состоится, и я еще успѣю переработать это дѣло: склонить на свою сторону и слѣпую любовь и вѣтренную фортуну!"
"Не унывай! -- прибавилъ онъ въ полголоса, не могши скрыть сильнаго преобладанія сей мысли. -- Не унывай, душа великомощная! Macte perge! Смѣло шествуй!"
-- Куда это, Климъ Степанычъ -- спросилъ съ усмѣшкою фельдшеръ -- куда это вы изволите отправлять вашу душу?
"Какую душу? Ни куда не отправляю! -- отвѣчалъ опомнившійся и закраснѣвшійся дьячекъ. -- Я такъ думалъ кое-что про себя...."
-- Что же ты думалъ, Климъ Степанычъ?
"А вотъ что, Алексѣй Пантелѣевичъ! Хотя я тогда въ попыхахъ, какъ мы были на Лопаткѣ, и далъ тебѣ слово, помнишь, на берегу моря; но теперь я вижу: дѣло принимаетъ другой видъ, я мнѣ просіяваетъ новый лучъ животворной надежды...."
