Спустя два дня по отъѣздѣ Акеты, рано поутру, закинувъ на плеча винтовку и подвязавъ лыжи, Ивашкинъ отправился изъ Петропавловска на звѣриный промыселъ, сперва бывшій для него необходимымъ средствомъ для пропитанія, а потомъ уже обратившійся въ страсть. Особенно любилъ онъ преслѣдовать лисицъ, которыхъ забавная хитрость доставляла ему величайшее удовольствіе. Но кстати замѣтимъ, что, до прибытія Русскихъ въ Камчатку, и самыя лисицы сохраняли патріархальную простоту нравовъ, и нерѣдко стаями выходили изъ лѣсу, дабы дружески раздѣлять трапезу съ собаками; такъ что негостепріимный Камчадалъ долженъ былъ отгонять ихъ отъ корма палкою, и могъ ловить ихъ руками. Но во время Ивашкина нравы лисицъ уже совершенно развратились, и онъ, сколь ни былъ искусенъ и опытенъ въ ловлѣ ихъ, однако жъ двѣ зимы сряду ходилъ за одною сиводушкою, которая самымъ искуснымъ образомъ вытаскивала приманку изъ ловушекъ, и уходила отъ нихъ цѣла и невредима. Наконецъ Ивашкинъ, въ настоящемъ своемъ путешествіи, подкараулилъ ее на семъ злодѣйскомъ умыслѣ, и прицѣлясь изъ винтовки, уже приговорилъ-было ее къ смерти, какъ вдругъ раздался по лѣсу крикъ: кахъ, кахъ! хугъ, хугъ! Преступница встрепенулась и снова пропала изъ глазъ мстителя, Ивашкинъ, положивъ съ досадою ружье на плечо, пошелъ на гулъ, ворча сквозь зубы: "что тамъ за чортъ закудахталъ? Словно нарочно, чтобы спугнуть эту проклятую!... Ба, это ты, Горбуновъ! -- сказалъ онъ, выйдя изъ лѣсу. -- Откуда это тебя несетъ нелегкая?"Типунъ бы тебѣ на языкъ! только лисицу испугалъ у меня.".
"Я лишь приложился, да хотѣлъ спустить курокъ, какъ ты гаркнешь, а лисица и была такова!"
-- Что жъ дѣлать, братина? Извини! не даромъ говорится: кабы зналъ, гдѣ упадешь, такъ подостлалъ бы соломы, а то, вѣдь, сквозь лѣсъ-то не видно...
"Ну, ужъ что сдѣлано, то сдѣлано: теперь не воротишь! А скажи-ка мнѣ лучше: ты-то отъ чего воротился?"
-- Послали, такъ и воротился: наше дѣло подначальное.
"Да, вѣдь вы, чай, не успѣли и доѣхать еще до мѣста?"
-- Какое тебѣ до мѣста! и полдороги еще не проѣхали!
"Что же такъ?"
-- Да, вишь, чортъ сбросилъ съ утеса кружевину. Слышь: цѣлый день деньской разгребали, да когда и я поѣхалъ, то еще наши ребята возились надъ нею....
"А ни кого не нашли въ снѣгу?" -- спросилъ Ивашкинъ съ заботливостію.
-- Какъ же! я только хотѣлъ сказать, что нашли того камчадала.... какъ бишь его зовутъ?... ну, слышь, того, котораго, сказываютъ, ты передъ отъѣздомъ порядкомъ отжарилъ на полкѣ?
"Боже мой! ужели Акету?"
-- Да, да, Акету....
"Что же вы съ нимъ сдѣлали?"
-- Да Петръ Ѳедоровичъ, слышь, велѣлъ его оттирать снѣгомъ. Вотъ мы стали раздѣвать его, глядь: у него за пазухой письмо. Петръ Ѳедоровичъ, когда прочиталъ его, такъ, слышь, осердчалъ, словно чортъ, да и велѣлъ камчадала опять бросить, какъ собаку, на прежнее мѣсто, а меня послалъ съ этимъ письмомъ къ начальнику....
Слушая сіе, Ивашкинъ перемѣнился въ лицѣ! но, какъ давно знакомый съ бѣдами, скоро оправился, такъ что простодушный казакъ не могъ замѣтитъ сей перемѣны.
"А что же это за письмо? -- спросилъ Ивашкинъ, желая скрыть обладающее имъ чувство, -- Нельзя-ли показать?"
-- Нѣтъ, братина, нельзя: крѣпко-накрѣпко заказано.
"Ну нельзя, такъ не кажи! Богъ съ-тобой!"
