Вскорѣ послѣ сего разговора, Ивашкинъ распрощался съ казакомъ, снова углубился въ лѣсъ, и выйдя потомъ на знакомую падь, быстро понесся на лыжахъ, выбирая самый краткій обратный путь; наконецъ, проходя по покатости одной горы, откуда были видны вдали хижины Петропавловска, онъ, устремя на него неподвижный взоръ, вдругъ остановился. "Боже мой! куда я иду? -- говорилъ онъ, прерывая изрѣдка вырывавшіяся слова продолжительными думами. -- Что тамъ будетъ со мною? Какую чашу приготовила еще для меня судьба? Что мнѣ дѣлать? на что рѣшиться?... А почему же не такъ? Почему-же, въ самомъ дѣлѣ, не спасать мнѣ себя,когда я могу это сдѣлать? Почему не бѣжать мнѣ отъ бѣды, когда я могу уйдти туда, гдѣ никакая человѣческая злоба не найдетъ меня?... Точно такъ! я могу и, слѣдовательно, долженъ это сдѣлать! эти горы, эти лѣса и дебри сорокъ лѣтъ уже знакомы мнѣ, и они дадутъ мнѣ уголокъ, чтобы провести малый остатокъ моей жизни; а руки мои, благодаря моей нищетѣ, давно научились прокармливать меня безъ помощи мнѣ подобныхъ?... Такъ пойду же, прощусь навсегда съ этимъ ненавистнымъ родомъ, называющимся людьми, и поищу убѣжища посреди бѣдныхъ животныхъ, которыхъ они какъ бы въ насмѣшку, величаютъ кровожадными. Прощайте люди!" Онъ поспѣшно поворотилъ въ гору, и быстро началъ входить наверхъ, но потомъ вдругъ опять остановился. "А ты, другъ моей юности! ты какъ останешься? что съ тобою будетъ? тебѣ кто поможетъ, когда изверги будутъ терзать тебя?... Ахъ горе!... Нѣтъ, сколько ни думаю, не могу оставить его! Такъ и быть: мы страдали вмѣстѣ, вмѣстѣ и умремъ, если не будемъ въ силахъ перенести мученій, и если не удастся.... А какъ знать?... можетъ быть, въ самомъ дѣлѣ еще я найду случай спасти его!... Пойдемъ, отважимъ жизнь!... Что я говорю?... она уже протекла, а оставшаяся капля стоитъ ли уже того, чтобы беречь ее для себя? Прольемъ ее для другихъ, если будетъ нужно, и счетъ мой съ людьми будетъ конченъ!"
Исполненный сего благороднаго самоотверженія, Ивашкинъ спустился съ горы и поспѣшно пошелъ къ Петропавловску. Тогда былъ часъ седьмой вечера. Солнце давно уже сѣло за горизонтъ, и самая заря погасала на вершинахъ горъ. Пользуясь темнотою, Ивашкинъ осторожно подошелъ къ своей квартирѣ, но не вошелъ въ нее, услышавъ многіе знакомые ему голоса казаковъ, по видимому, производившихъ самый тщательный обыскъ по всѣмъ угламъ и закаулкамъ дома. "Странное дѣло! -- думалъ онъ. -- Съ какимъ безпокойствомъ ищутъ люди бѣднаго старичишку, чтобы еще потѣшиться надъ его страданіемъ! Напрасныя хлопоты! Я самъ приду въ ваши руки, коль скоро сочту это нужнымъ, а теперь воспользуемся пока послѣдними минутами свободы, если она есть у несчастныхъ!" Легкій вздохъ, невольно вырвавшійся изъ груди его при семъ словѣ, былъ замѣченъ находившимися подлѣ дома въ засадѣ караульнымъ. "Здѣсь!" -- закричалъ сей послѣдній. Толпа казаковъ бросилась изъ избы; но Ивашкинъ успѣлъ скрыться отъ ихъ преслѣдованій, и наконецъ ускользнулъ въ ворота стоявшаго по пути протопопскаго дома.
Въ сіе время протопопъ, не подозрѣвая сбиравшейся надъ головою его грозы, весело сидѣлъ за чаемъ съ Маріею и ея женихомъ. "А! добро пожаловать, Аркадій Петровичъ! -- сказалъ онъ вошедшему въ комнату Ивашкину. -- Давно я не видалъ тебя! Каково поживаешь? Что подѣлываешь? Садись-ка, да побесѣдуй съ нами!... Машенька! налей-ка чашечку... Садись, Аркадій Петровичъ! не спѣсивься! Да что ты, Господь съ тобой! озираешься, словно боишься чего? Ужъ здоровъ ли ты?..."
-- Здоровъ, здоровъ, отецъ Петръ! -- говорилъ Ивашкинъ наскоро и самымъ тихимъ голосомъ, затворяя между-тѣмъ дверь на крючекъ.
"Да что ты дѣлаешь? Богъ съ тобой; дверь-ту для чего запираешь?"
-- Отецъ Петръ! -- сказалъ Ивашкинъ значительнымъ тономъ -- я знаю, что дѣти ваши мнѣ не измѣнять, тѣмъ болѣе, что бѣда угрожаетъ равно всѣмъ намъ....
"Боже мой! что за бѣда?" -- торопливо спросила испугавшаяся, Марія.
-- За мною гонятся, отецъ Петръ!
"Кто и за что?"
-- Отецъ Петръ! вы знаете эту руку? -- спросилъ Ивашкинъ, вынувъ изъ-за пазухи донесеніе дьячка.
"Это рука Степаныча!" -- отвѣчалъ протопопъ, взглянувъ на рукопись.
-- Прочитайте, и вы все узнаете!
"Что за клевета! Что за злоба! -- сказалъ протопопъ, прочитавъ донесеніе и отдавая его мичману. -- На, прочитай и ты, Викторъ Ивановичъ! Тутъ насъ всѣхъ очернили! Но я не вижу -- примолвилъ протопопъ, обратившись къ Ивашкину -- чтобы ты былъ примѣшанъ тутъ?"
Ивашкинъ разсказалъ все описанное выше, начиная съ разговора съ дьячкомъ. Протопопъ, выслушавъ его, сказалъ съ величайшею горестію: "Ахъ, Аркадій Петровичъ! скажу тебѣ, брать, отъ сердца (Господь видитъ мою душу!): жалѣю я Виктора Ивановича, жалѣю Зуду, жалѣю тебя; но вы всѣ тутъ правы и -- Господь, защитникъ правыхъ, защититъ васъ: я твердо увѣренъ въ томъ! О себѣ же не говорю ничего: благо мы, яко смирилъ мя еси! Но истинно, скажу тебѣ, истинно сожалѣю объ этомъ погибшемъ Шайдуровѣ: онъ губить навсегда свою душу."
