– Доброе утро, господин, – промолвил Калли с типичной для него улыбкой, как всегда начиная разговор там, где крестьянские парни всего лишь кивали, проходя мимо. Калли доставал воду из колодца под навесом кухни и, подняв ведро, утер пот со лба, чувствуя, что за его работой наблюдают. Киран остановился и рассеянно взглянул на него, стоявшего среди служанок, мывших посуду; и вода, брызжа, лилась на камни, откуда стекала в канаву, убегавшую под стены. Тут же были амбар и загон для скота, хотя бо́льшую часть животных они держали за стенами замка; дальше располагались конюшни и сараи с упряжью и Старый замок – древнейшая часть Кер Велла, стена которого ограждала кухню и колодец; теперь его использовали как склад старой сбруи, того и сего; а в старом амбаре теперь жили воины; и старая казарма под башней Кервалена, что высилась у самых ворот, теперь служила жилищем для прислуги. А сама башня Кервалена, укреплявшая ворота, содержала в своих глубинах оружейную, находившуюся в распоряжении Барка, где он мог позволить себе ту толику роскоши, о которой мечтал. У него не было жены и не было ребенка, лишь молоденькая вдовушка в Лоуберне, которую он посещал время от времени, осыпая богатыми дарами. Обычно же он ухаживал за кухаркой – дородной, круглолицей женщиной, которая спускалась вниз точно так же, как Барк влезал на круп лошади, – раздавая четкие распоряжения.
– Калли! – теперь кричала кухарка. – Калли!
И чужак, ссутулившись, понес свое ведро.
– Господин, – подходя, обратился к нему Роан – жизнерадостный человек с лицом простака, что нередко вводило врагов в заблуждение на их беду. – Юноши хотели поохотиться, если ты согласишься отпустить их.
Киран моргнул и, внутренне содрогнувшись, заправил руки за ремень. Роан стоял перед ним, а за его спиной виднелись казармы и двор, с которого доносились ритмичные удары оружия об оружие.
– А есть необходимость? – спросил Киран.
– Остались только кости. А если мой господин захочет поехать сам…
– Нет. Я не поеду. Может, Ризи. Он стосковался по учениям. Донал. Спроси Донала.
– Да, мой господин. – И Роан слегка нахмурился. – Что-нибудь случилось, господин?
– Ничего, – ответил Киран. – Нет, ничего. – И он двинулся прочь, по лестнице, шедшей вдоль кухни, в кладовые, где он мог остаться один, и, отыскав скамью, лишь частично заваленную горшками, он опустился на нее в крохотном закутке у окна. Сложив горшки на пол, он вытянулся во всю длину, наконец отыскав спокойное место.
Так он поступал в детстве: находил в Кер Донне какой-нибудь закоулок и присваивал его. Киран сжал в руке камень, а потом поднес его к губам и попытался забыться сном, в котором ему отказывала ночь, в этом тихом полумраке, вдали от железа и дворового шума. Здесь, как ему казалось, бояться было нечего. Что бы ни случилось во время сна, здесь это произойдет без свидетелей, и, какие бы сны не пришли к нему, он может не бояться за Бранвин.
И так он отдался на волю волн.
– Человек, – промолвила госпожа Смерть, устраиваясь поближе на груде горшков, которые с легкостью выдерживали ее вес, – неужто господин Кер Велла спит здесь, как кухонный мальчик?
– Оставь меня, – ответил он, – дай мне покой.
– Но этого я сделать не могу. Я не властна над тобой.
– Друг мой, – тихо промолвил Киран, не шевелясь, – голова его покоилась на закинутых назад руках, одна нога стояла на полу, ибо скамья была узкой. – Зачем ты пришла сюда?
Она не ответила. Стены расплылись туманом, и тревога охватила Кирана. Это было то, чего он страшился, – владения сна, в котором эльфийские деревья вздымались как белые колонны какого-то зала, а пейзаж был холодным и серым. Он отшатнулся прочь, снова очнувшись в своем закутке в одиночестве на неудобной скамье.
Камень и прежде доставлял ему беспокойство, когда он носил его в юности. Но железо раньше не причиняло ему такой боли. Тогда он облачался в доспехи, держа его на груди, а боль была и вполовину не такой сильной. «Это годы», – подумал Киран. У него ныли старые раны. Иногда зимой он начинал прихрамывать по утрам. «Когда-то я мог спать на голых камнях, не испытывая никаких неудобств».
Нервы его были напряжены. Он заметил, что кулаки сжаты, и усилием воли расслабил руки. Если бы он мог снять камень с шеи, возможно, ему удалось бы немного отдохнуть. Эта мысль искушала. Так было с ним однажды, в одном из первых сражений, – он думал о том, чтобы убежать. Он тогда лежал в примороженной осенней чащобе, ожидая нападения, и ему пришло в голову, что он может просто остаться здесь, пока другие будут прорываться вперед, ибо его охватил такой пронзительный внезапный страх, что он был почти уверен, что умрет в этот день. Но когда прогудел рог, его тело само вскочило, и он рванулся вперед, усыпляя себя ложью, что у него был выбор. Тогда-то он и понял, что людям кажется, что у них есть выбор, когда на самом деле его нет, и что часто они утешают себя ложью в тяжелые предутренние часы. Поэтому Киран мог думать о том, чтобы снять камень, но знал, что рука его откажется ему повиноваться, ибо он обещал носить его и не мог поступить иначе.
